Копия Веры - Катя Качур

от работы, Архип взглянул на внучкин труд и снова прослезился. Он не пытался учить Полю рисованию. Во-первых, не видел в этом смысла, поскольку она не различала цветов. Во-вторых, болезненные воспоминания о маленьком Павлике, которого он вынужденно приковал к мольберту, являлись по ночам который год. Но Богородица в Полиной тетрадке была «схвачена» идеально. С правильными пропорциями, с характерным выражением опущенных во внешних уголках глаз и скорбным маленьком ртом. Младенца Поленька набросала лишь контурно.

– Давно ты так хорошо рисуешь людей? – спросил дед.

– Давно! – бодро ответила Поля. – Я всех одноклассников в гимназии перерисовала. Хочешь, покажу?

Она достала другую тетрадку, на страницах которой под разным углом были начертаны где грустные, где веселые, где хитрые, где возвышенные лица. Архипа поразило, что в каждом виделась индивидуальность, харизма – самое сложное, что может передать художник.

– Ты – большой мастер! – расцеловал ее Архип. – Я горжусь тобой. Жаль, что у тебя нет цветного зрения, и непонятно, где можно применить твой талант. Но зато – в тебе мои гены. И это самое большое счастье.

Впрочем, талант Поленьки блестяще рисовать портреты нашел однажды самое необычное применение. И, как ни странно, поспособствовал этому человек, которого Архип ненавидел. Человек, который исковеркал его жизнь, посмеялся над его страстью. Обнулил все то, ради чего был предан сын-инвалид с его беззащитной матерью.

Глава 18

Мент Коля

Антон Андреевич слышал эту историю десятки раз. Он уже хотел передать сталевара Пупкина какому-нибудь психологу, психотерапевту, у него сводило челюсть, но Денис – протеже лже-Пупкина – хорошо платил за сеансы, и портить отношения с юристом из мэрии врач не собирался. Вот и сейчас, стиснув зубы, он погружался в чужую жизнь, где уже ничего нельзя было исправить…

Все началось в тот день, когда Архип не совладал со страстью к Магде и отправил своего сына-колясочника прямиком в окно. Магда тогда была замужем, но ранний брак трещал по швам и развалился бы даже без помощи Архипа. Валентин, супруг балерины, влюбленный в нее с первого класса, прощал многое – свободу взглядов, смену партнеров, ярое служение театру, что длилось порой до пяти утра (следуя ее объяснениям), но позирование обнаженной перед художником, который продаст ее лицо и интимные подробности совершенно незнакомым людям, стерпеть он не мог. И главное – зачем? Ради гонорара? Валентин работал в три смены, чтобы удовлетворить запросы Магды. Ради славы? Она и так танцевала в ведущем театре страны. Ради новых ощущений?

– Да, Валя, ради новых ощущений, если тебе знакома эта потребность, – отвечала ему жена, уставшая от претензий. – Я хочу остаться в вечности. Кто знает, сколько поколений людей увидят меня на холсте. Думаю, гораздо больше, чем на сцене. Век балерины короток, знаешь ли.

– Но почему ты должна сидеть на холсте в позе умирающего лебедя с голой грудью и без трусов? – трясся в исступлении Валя, которому Магда рассказывала всю правду, ибо тратиться на ложь ей было лень. – Почему бы не запечатлеть тебя в пачке, в сценическом костюме, на пуантах?

– Какой ты узколобый, Валя, трусоватый, непрозорливый, – раздражалась Магда. – Миром движут смельчаки, новаторы, изобретатели. Ты не из их числа. Нам нечего делать вместе.

Когда Магда вернулась домой после секса с Мустакасом, Валя уже стоял в двери с собранным чемоданом.

– Неужели вся твоя жизнь уместилась в один чемодан? – съязвила она.

– Причем то, что дала мне ты, занимает в нем не больше одного кармана, – подытожил муж.

Он ушел, не претендуя на жилплощадь. Она осталась одна в измайловской двушке. Разлеглась на диване. Продекламировала на всю квартиру:

– Магда Мустакас. Солистка Музыкального театра Станиславского и Немировича-Данченко Магда Мустакас. Да что там. Прима-балерина Большого театра Магда Мустакас. Да что там. Легенда театра Ла Скала Магда Мустакас.

Немудрено, что фантазия Магды разыгралась после слов Архипа о том, что он будет повешен в Лувре, и очень может быть – с ее «обнаженным умирающим лебедем».

О согласии выйти за Мустакаса замуж она сообщила на следующий день, хотя ее пока никуда не звали. У Архипа были жена и ребенок-инвалид, которого он растил, как умел, семь с половиной лет. Но брошенная Магдой фраза «Я готова стать твоей» вывернула его мозги наизнанку. Жить в отдельной квартире с эффектной женщиной, без детей, предаваться любви без стеснения, творчеству без рамок, оказаться в нужных кругах, где каждый первый – танцовщик, каждый второй – поэт, каждый третий – режиссер. Это ли не путь к Лувру! Архип вылез из плотной кожи ежесекундных обязательств, как змея выползает из собственной высохшей чешуи. Осталось за малым – сообщить Вере о том, что он уходит. Сообщать Павлику не было необходимости. Мать все ему расскажет.

Вера не спорила. Как может спорить человек, которого столкнули со скалы. Он просто летит, разбиваясь по пути о камни. Вера летела не одна – с коляской, с Павликом. Через месяц после того, как Архип покинул квартиру, они встретились в суде. Мустакас подал на развод, обосновал разными взглядами на жизнь. Вера пришла в сером платье, блеклая, сутулая, с ненакрашенными губами, как моль. Архипа это взбесило. Могла бы хотя бы на прощанье показать себя! Есть ли в женщине хоть капля самоуважения? У Веры дрожали губы. Перед судьей она покорно кивала, будто признавалась в тяжком преступлении. Да, некрасива. Да, не танцую в театре. Да, родила инвалида. Да, не заслуживаю внимания. Виновата, простите.

Архип вернулся домой в Измайлово с букетом цветов. Вере он никогда не дарил цветы. Не было потребности. Магду же хотелось осыпать бутонами каждый день. Она замерла в бордовом атласном халате, эффектно поставив ногу на носок. Голову венчал пучок, густо отороченный пуховыми перьями. Просто ферзь на шахматной доске, подумалось Архипу, и он припал к ее вечно израненным стопам.

– Все? – спросила шахматная королева.

– Все! – ответил Архип. – Я свободен.

* * *

В абсолютном счастье они прожили год. Потом внезапно Магда забеременела. Архип был уверен, что она сделает аборт и продолжит карьеру. Но Магда решила оставить ребенка.

– Лучше сейчас отстреляюсь и через год выйду на сцену, чем буду откладывать до старости, – заключила она.

Архип не хотел кроваток и колясок, не хотел суеты, бессонных ночей, детского коверканья слов, но своей королеве перечить не мог. Магда, как и обещала, вернулась в театр через год. Ирочку не кормила, туго перевязывала свою урюкообразную грудь, чтобы, не дай бог, та не превратилась в спелый абрикос.

Магда и дома, и с ребенком на руках оставалась домашней королевой. Царственно держала спину, кормилицам и нянькам отдавала приказы кивком головы. Все ее