Копия Веры - Катя Качур

В такой же агонии он бился второй год дважды в неделю перед психиатром Антоном Андреевичем. Мог рассказывать один и тот же случай десятки раз, неизменно крича на весь кабинет: «Прости меня!!!» Врач, за сорокалетнюю практику видавший многое, отворачивался к окну и вытирал подолом халата слезы. Испытание не для слабонервных. Антон Андреевич не подозревал, что Павлик жив и можно просить прощения непосредственно у него. Пациент по фамилии Пупкин соврал, будто его сын умер. Пупкин-Мустакас боялся увидеть Павлика взрослым. Взрослого Павлика в большой инвалидной коляске. О жизни сына после того, как он спустил его вниз по лестнице, Архип ничего не знал. О жизни Веры – тоже.

– Деда, что с тобой! Ты весь красный, у кого ты просишь прощения? – голос Поленьки, обыденный, звенящий, вывел его из оцепенения.

Он посмотрел на часы и покачал головой.

– Мы с тобой везде опоздали.

– А давай прогуляем занятие и пойдем в кофейню, – хитренько предложил Поля, больше всех вкусняшек любящая кофе.

– Давай все-таки попытаемся попасть на урок, извинимся, а после окончания пойдем в кофейню, – предложил Архип.

– Ну ладно, – вздохнув, согласилась Поленька. – Только в ту, мою любимую, что рядом со школой. Чего стоишь? Побежали! Ведь лифт не работает!

Поля затопала детскими туфельками по ступенькам, и Архип, ошарашенный переменой во внучке, поторопился за ней.

После урока они пошли в кофейню, что была спрятана на перекрестке улочек рядом с Третьяковкой. Архип, конечно, по обычаю, потащил внучку в галерею, но Поля категорически отказалась.

– Дед, меня уже тошнит от картин. Я там каждый зал выучила.

Мустакас уступил, и они уселись на веранде, благо наступившее в октябре бабье лето позволило погреться на солнышке. К парочке подошел красивый официант, на его бейджике красовалось имя «Тимур».

– Мне латте с шоколадными круассанами, ну а дама закажет сама, – улыбнулся Архип.

Поленька как-то хитро прищурила глазки, не по-детски стрельнули ими в Тимура, погладила своей ладошкой его руку и дала знак, чтобы он наклонился поближе. Официант повиновался и поднес ухо к ее ротику.

– Мне омлет с ветчиной, вишневый штрудель и двойной капучино с порохом, – произнесла она довольно громко, улыбаясь, будто перехитрила парня.

Тимур вздрогнул, передернул мощными плечами в белой отглаженной сорочке и, уняв мурашки, тихо произнес:

– Лишь одна дама в этом кафе заказывала кофе с порохом. К сожалению, ее уже нет в живых. Откуда вы знаете этот рецепт, леди?

– Правда, откуда? – изумился Архип. Он не ведал о привычках Веры ПОСЛЕ их совместной жизни.

– Я же рассказывала вам, Тимур, рецепт привезла из Индии. Забыли? Черный перец, арахис, рис, семена горчицы, зира и гвоздика, – пожимая плечами, ответила Поля.

– Да-да, сейчас сделаем, – заторопился Тимур. – А как звали вашу бабушку? – внезапно спросил он.

– Почему звали? – удивилась умненькая Поля. – Обе мои бабушки живы. Одна – Магда, мама мамы. А другая Валентина – мама папы. Правда, с бабушкой Валей мы виделись два раза в жизни.

– Я понял, я понял. – Совершенно растерянный, Тимур ринулся внутрь кафе, собирая в кучу мозги.

Произошедшее не укладывалось у него в голове. Эта девочка не просто говорила словами погибшей на его глазах Веры Петровны, она повторяла ее интонации, ее взгляд, дотрагивалась до его руки так же тихо и манко, будто извиняясь, что мечтает соблазнить.

Отныне эта парочка – дед и внучка – бывали в его кафе частенько. И Тимур, как и раньше, заказывал бариста сварить двойной капучино с порохом. Потом этот рецепт перекочевал в меню, пользовался большим спросом и стал визитной карточкой заведения. Тимур поначалу думал, что сходит с ума, общаясь с Поленькой, которая то была обычной девочкой, то вдруг превращалась в Веру Петровну. Даже попросил знакомых найти ему психиатра. Но потом привык, смирился и находил удовольствие в том, что приобщен к тайне, в существовании которой он нисколько не сомневался.

* * *

Вере Петровне запретили кофе. Она, страстно любившая его всю жизнь, привыкшая выпивать по семь-десять чашек в день, дико страдала. Как только сиделка тайком, закрыв на кухне дверь, наливала себе стаканчик растворимого, Вера хищно втягивала ноздрями еле уловимый аромат и начинала тихо скулить, потом громко плакать и затем крушить все в квартире. Павлик позволял ей одну, сильно разбавленную кружечку в день. На двести миллилитров воды – одна чайная ложка «Нескафе», пол-ложки сахара и немного сливок. Мать блаженно глотала светло-коричневую жидкость, чмокала губами и показывала на подвесной кухонный шкаф, где у Павлика хранилась арабика в зернах и много пакетиков специй.

– Нельзя, мамочка, – сочувственно смотрел на нее Павлик. – Врач не разрешает, у тебя давление поднимается, ты шуметь начинаешь.

Вера Петровна понимающе кивала, но как только чашка опустошалась, начинала жалобно стонать. Однажды, гуляя с матерью по улице, Павлик увидел, как она подобрала возле урны выброшенный стаканчик из-под кофе и жадно выпила остаток на дне. Сорвался, накричал на нее, как на собаку: фу-фу! Позже рассказал об этом Антону Андреевичу, но тот остался неумолим.

– К сожалению, она как ребенок. Ему не объяснить, что нельзя, например, шоколад. Только осознанный человек может контролировать свои желания.

Павлик по-прежнему вел себя с мамой как с малышом. Но, что характерно, малышом растущим. Шли годы, и Вере Петровне уже неинтересны были надкроватные карусельки или прорезыватели для зубов. Она, несколько лет проведя в памперсах, начала проситься на горшок, отказывалась есть пюре, которые только и могла переваривать еще недавно, и просила жесткую пищу – мясо, картошку. Через три года на прогулке (с сыном они гуляли ежедневно) увидела сидячую детскую коляску, покинутую малышом, залезла в нее и уперла слишком длинные ноги в асфальт. Вера Петровна была нетяжелой, но коляска хрустнула, явно не рассчитанная на взрослого человека. Подбежала гневная мамаша, начала кричать, но Павлик тут же открыл портмоне и вынул три пятитысячные купюры.

– Да бог с вами! – сразу пристыдилась мамаша. – Коляска стоит максимум три тыщи, – она вернула ему две красные бумажки и полезла в кошелек за сдачей.

– Не волнуйтесь, пусть это покроет моральный ущерб от шока, – улыбнулся Павлик.

– Это ваша мама? – потеплела женщина. – Альцгеймер?

– Что-то в этом роде. Деменция. Какая-то странная форма, – кивнул Павлик.

– Очень вам сочувствую, – вздохнула она. – Мы недавно отца похоронили с этой же болезнью. Что он творил! Бил сиделку, фекалиями мазал стены…

Они распрощались, но, оказавшись соседями по подъезду, часто потом встречались в лифте. Павлик надеялся, что до таких страшных прогнозов не дойдет. Да и Антон Андреевич, видя, как «растет» его пациентка, выражал надежду, что мозг восстановится и «повзрослеет».