Копия Веры - Катя Качур

Но по-прежнему советовал Павлику «воспитывать» мать сообразно «возрасту». Сын так и делал. Водил Веру Петровну в детские магазины, где она выбирала уже игрушки «постарше», просила купить карандаши и раскраски, рисуя дома разными цветами, пытаясь не выходить за контуры предметов.

– Мам, а почему у тебя медведь зеленый? – со смехом спрашивал Павлик. – А ослик – красный?

– Разве? – отвечала мама. – Они оба серые.

– Ну а солнце какое? – удивлялся сын.

– Светло-серое, блестящее, – как несмышленышу объясняла она.

Павлик ничему не удивлялся. Его радовало, что она стала поспокойнее, читала детские книжки – сначала по слогам, потом бегло, с удовольствием рассматривала картинки. Чтобы быть подольше с матерью, он освободил одну комнату под временную мастерскую и работал дома. Вера Петровна подходила сзади, замирала и смотрела, как он наносит кистью тонкие мазки.

– Ты так красиво рисуешь, деда, – говорила она. – Ты просто волшебник!

– Почему «деда»? – изумлялся поначалу Павлик, но потом привык, что она называет его так странно, тем более Антон Андреевич объяснил: Вера – ребенок, и не воспринимает его как сына.

В ту осень Павлик взял заказ на копию рублевской «Троицы». Перед ним стояла хорошо отпечатанная фотография иконы в полную величину – почти полуметр в высоту. Предоплата была огромной, и Павлик торопился сделать работу в срок. Многие дни Вера Петровна заходила к нему в комнату и молчаливо наблюдала. Но однажды веселым голосом с детской интонацией спросила.

– А почему у тебя «Святая Троица» Андрея Рублева на холсте, если она написана на дереве?

– Откуда такие познания, мам? – улыбнулся Павлик.

– Ну как же! Она же висит в зале номер шестьдесят в Третьяковской галерее, – воскликнула Вера. – Ты же сам меня туда не раз водил.

Павлик испытал очередной шок. Во-первых, он не водил ее в Третьяковку. Во-вторых, Вера Петровна – жена и мать художников – никогда особо не разбиралась в искусстве. Она, конечно, слушала «лекции» и молодого Архипа, и впоследствии Павлика, но ничего не запоминала и к живописи не испытывала страсти. Знала, может быть, семь-десять самых знаменитых картин. Но не более. Определить, что эта Троица именно Андрея Рублева и что она висит именно в шестидесятом зале галереи, куда он и сам не раз ходил, изучая подлинник, она явно не могла. Антон Андреевич от такой информации встал в тупик. Это не вписывалось в его теорию о «взрослении маленькой Веры».

– Вы знаете, – почесал голову психиатр на очередном визите Павлика, – есть ощущение, что она не просто ребенок. Она – конкретный ребенок.

– Что вы имеете в виду?

– Да черт его знает, – с шумом выдохнул Антон Андреевич. – У меня вообще такого в практике не было. Наблюдаем дальше.

Глава 17

Уколы по дереву

Когда Поленька пошла в школу, Архип стал видеться с ней реже. Он очень страдал, ему не хватало «любимки и лапушки», но Поля, как все современные дети, была перегружена. После гимназии сразу бежала на танцы, после танцев на дополнительные занятия по английскому, потом на китайский – Денис решил, что с этим языком связано будущее. Вечером, измученная, уставшая, садилась за уроки. Ей наняли гувернантку с автомобилем, которая следила за расписанием и возила туда-обратно. Архип погрузился в работу, все чаще вовлекался в экспертизу, взял несколько заказов как реставратор. По выходным звал Полю к себе в мастерскую (ту, на Поварской, он давно продал и творил в государственных или частных), продолжал прививать художественный вкус. Когда внучке исполнилось девять, Архипа пригласили в старинный особняк, который занимали научно-реставрационные мастерские. В комнатках с видом на набережную Москвы-реки работали с большими заказами: восстанавливали монументальную живопись, снятую со стен великих храмов, обновляли иконостасы крупных монастырей. Архип занимался «Спасом Вседержителем» из провинциального храма. Икона была в упор расстреляна шрапнелью во время крестьянско-дезертирского бунта 1919 года. Затем кустарно поновлена, перешпаклевана и расписана заново. Ныне храм решил заказать научную реставрацию, восстановив прежний вид и показав фрагменты утрат.

В воскресенье, когда в мастерских никого не было, Архип стеклянным шприцом с длинной иглой подводил под левкас[11] осетровый клей, разглаживал вздутый пузырь, накладывал кусочек папиросной бумаги, проглаживал утюжком, просушивал и помещал под груз. Поля, открыв рот, стояла рядом. Такие манипуляции ей нравились гораздо больше, чем написание картин красками, которых она все равно не различала.

– Деда, ты делаешь дереву укол? – хитро спрашивала Поля.

– Да, лапушка, именно укол, – объяснял Архип, – ведь я лечу икону.

– Лечишь, как доктор?

– Именно как доктор. Когда икона заболевает, у нее усыхает доска, и левкас, или грунтовочный слой, встает дыбом, домиком. И моя задача – укрепить, приклеить левкас. А потом я заменю задние поперечные шпонки, которые держат доски. – Дед любовно гладил ладонью изуродованную поверхность с крупными междревесными швами. – Когда доски коробит от времени, их ведет по дуге, и они между собой расходятся. А я их соединяю.

– Доски коробит, как меня от китайского? – переспрашивала Поля.

– Да, – смеялся дед, – как нас с тобой от китайского. – Он ненавидел эти уроки, потому что они отнимали у него внучку.

– А что, следы от дробинок ты так и оставишь, не закрасишь?

– А ты видишь эти дробинки? – удивлялся Архип.

– Дед, ну я же не слепая, – обижалась Поля, – конечно, вижу. Они более светлые, чем вся остальная одежда дяди и его лицо.

– Это – не дядя, а Господь Бог, и у него не лицо, а лик. А дробинки я подшпаклюю и, может быть, точечно затонирую акварелью. Эта техника называется «пуантель».

– Пу-ан-тель, – повторила по слогам Поля, – будто Магда прошла на пуантах.

– Да, – удивился Мустакас ее находчивости, – действительно, словно носочками пуантов пройдусь по дереву.

– А может, просто все замазать, чтобы не было видно ран? – рассуждала Поленька.

– Тогда мы не расскажем людям историю, жизнь иконы, – объяснял дед. – А научная реставрация должна частично удалить олифу, верхний слой, снять все новые записи поверх исходной и показать, как иконе было тяжело, как она мучилась.

– Ты – великий, дед! – Поля от избытка чувств бросалась Архипу на шею, и тот глотал подкатившие слезы, ибо ничего прекраснее в его жизни не было.

– Да, Поленька! – говорил он дрожащим голосом. – В молодости я всем обещал, что буду повешен в Лувре. Это крупнейший музей в Париже, я тебе о нем рассказывал.

– Конечно, будешь, дед! Даже не сомневайся!

* * *

Рассматривая святых на иконах, что лежали, стояли, висели в мастерской тут и там, Поленька как-то достала из рюкзачка тетрадь с простым карандашом и, пока дед возился со Спасом Вседержителем, скопировала лик Тихвинской Богоматери XVII века под темным растрескавшимся лаком и частично утерянным левкасом. Оторвавшись