Копия Веры - Катя Качур

вуз. И правда, только спустя полтора года, как Сидоренко уволился, отчетность показала, что из данного отделения почты было отправлено на три с половиной тысячи маркированных конвертов больше, чем продано. Но Денис уже учился на юридическом факультете МГУ. Поступить туда удалось с помощью «почтовых» денег. Часть предложил районному комитету комсомола за блестящую рекомендацию к обучению, другую часть – экзаменаторам. Учился он хорошо, честно. Параллельно как юрист брался за любую работу. После окончания университета уже завел связи в районных и городских властных структурах. А дальше – понеслось. Годам к тридцати, к концу девяностых, Денис Сидоренко стал человеком, который в столичной администрации мог решить любой вопрос. Даже организовать личную встречу с мэром. Разумеется, не бесплатно. И люди этим активно пользовались. Его боялись. Перед ним лебезили. Это заменило любовь, в которой он так нуждался с детства.

С Ирочкой познакомился случайно, в кафе. Декабрь, лютый мороз, она грелась за столиком, прижимая зябкие пальцы к горячему глинтвейну. Тонкая, смешная, большеротая, но какая-то невероятно родная. Шел 2005 год, Денису было уже тридцать шесть, а ей – всего двадцать три. И тут безоговорочная сидоренковская чуйка на полезных людей дала сбой. Он влюбился просто так. С Иры Мустакас нечего было взять. Разве что звучную фамилию, но раскрутить ее с нуля было гораздо сложнее, чем остаться Сидоренко. Больше козырей не оказалось. Мать Иры – стареющая балерина из кордебалета, отец – малопопулярный художник, эксперт, пока непонятно, как это использовать. Правда, отчим оказался неплох – занимал высокий пост в городском уголовном розыске. С ним-то Денис и подружился в первую очередь, так же, как и Архипа, назвав «папой». Поженились молодые моментально. На свадьбе гуляла вся мэрия, Госдума, Совет Федерации и половина администрации президента. Ирочка обалдела от чинов, званий и погон. Она не была избалована. Не поступив после школы в институт, который год работала консультантом в магазине женского белья. Правда, дорогого. После замужества Денис сразу пристроил ее на иняз в один из столичных вузов. Она с трудом окончила, все больше мечтая родить ребенка. Но с детьми у пары долго не получалось. Проверились – оба здоровы, фертильны, но – никак. И вот, наконец, спустя пять лет – долгожданная беременность. Носила Ира тяжело, то и дело ложилась на сохранение. А перед родами и вовсе случился коллапс. Денис с ужасом вспоминал тот день. Чуть ее не потерял. Чуть не потерял лапушку Поленьку. По закону подлости, в роддоме, лучшем роддоме, который он оплатил, как только тест показал две полоски, затеяли ремонт и объединили с травматологией…

* * *

– Это я виноват, – рыдал он вечером, после осмотра Поленьки офтальмологом, на коленях жены. – Это моя чертова сидоренковская Х-хромосома. Она лишила меня детства, она всю жизнь строит козни, она испортит судьбу моей дочери! Гребаные Сидоренки! Будь они прокляты!

Ира целовала лысоватую макушку мужа, гладила его по плечам, водила пальчиком по неказистому носу и бесцветным бровям над маленькими стальными глазками.

– Прекрати! – утешала она. – Ты самый лучший. Самый любимый. Ты все делаешь для нас! А Поленька, возможно, потеряла цветное зрение, когда «доходила» в кювезе. После дичайшей асфиксии. На искусственной вентиляции легких. На грани смерти. Чего ты хочешь?

– Правда? – всхлипывал Денис. – Ты считаешь, я не виноват?

– Нет, конечно!

– Скажи, а может, Поленьке дать твою девичью фамилию Мустакас, пока она еще маленькая? Чтобы в будущем не мучилась позором.

– Ни в коем случае, – ответила Ира. – Во-первых, она все равно выскочит замуж и сменит ее. А во-вторых, слишком уже эти Мустакасы невезучи, обделены счастьем. А она у нас будет удачливой, вот увидишь.

Поленька в это время мирно спала в детской нарядной комнате, что отражалась на ее сетчатке всеми оттенками серого, и видела странные сны: в них мир становился красочным, другим, непохожим на реальный, она была тонкой молодой женщиной, а рядом в инвалидной коляске сидел красивый зеленоглазый мальчик. Сон повторялся из ночи в ночь. Но наутро, просыпаясь, она ничего не помнила – ни ярких цветов, ни женщины, ни ребенка. Жизнь по-прежнему была радостно черно-белой. К ней приходил любимый дед Архип, и они шли по судьбе за руку – неразлучные, не мыслящие себя друг без друга.

Глава 16

Кофе с порохом

В тот день лифт в доме на Ленинградском проспекте не работал. Архип, как всегда, держал Поленькину ладошку в своих руках и бестолково нажимал негорящую кнопку. Они опаздывали на подготовительные курсы к школе, которые Поля посещала с сентября. Дед нервничал, а лифт не ехал.

– Любонька, придется идти пешком, – сказал он внучке и тронулся вниз по лестнице с двенадцатого этажа, увлекая ее за собой.

Но Поля внезапно остановилась и сделал каменное лицо.

– Я никуда не пойду!

– Что ты, милая, мы опаздываем! Учительница будет ругаться!

– Я никуда не пойду! – Поленька встала как вкопанная и сорвалась на фальцет.

– Что все это значит? – изумился Архип.

– А то и значит! – зарыдала она, кинувшись в истерике на плиточный пол. – Двенадцать пролетов, сто восемь ступенек с тяжеленной коляской! Потом наверх – двенадцать пролетов, сто восемь ступенек порожней. Потом вниз – с негнущимся ребенком на руках еще двенадцать пролетов сто восемь ступенек! И всегда одна! Ты никогда не приходил на помощь! Ты всегда придумывал себе дела, когда нам надо было ехать в больницу!

Архип остолбенел. Шестиэтажка на Поварской открыла настежь свои подъезды и всосала через них его память. Да, он планировал командировки, отлучки, отъезды на те дни, когда нужно было везти Павлика к врачу. Он не страшился тяжестей, его ужасала мысль, что соседи увидят художника Архипа Мустакаса с больным сыном. Он стыдился Павлика, он стыдился Веры, которая, напротив, гордо несла по жизни своего калеку-ребенка. Как-то один приятель сказал ему, что в Европе делают тест на отцовство. Берут кровь детей и родителей, определяя, есть ли родство. Архип ужасно страдал, что в СССР такого теста еще нет. И мечтал когда-нибудь сунуть Вере в лицо бумажку – Павлик не его сын! В то же время Павлик влюбленно смотрел на него глазами цвета морской капусты с черными пушистыми ресницами, в точности такими же, как у него самого. Надо быть слепцом, чтобы сомневаться! Глупцом! Кретином!

Архип даже не пытался унять истерику Поли, стоял, стиснув пальцами виски. Виски жгло. Он чувствовал боль. Он видел себя заносящим руку над лицом сына и дающим хлесткую оплеуху. Такую хлесткую, что болела ладонь. Нежная мальчишечья щека краснела, вспухала, на краю лба проявлялась извилистая голубая венка.

– Прости, – шептал Архип