Музеи жестокости. Бенинские бронзы, колониальное насилие и культурная реституция - Дэн Хикс

в результате приобретения новых статусов», говоря словами Игоря Копытоффа о рабовладении, и вместе с тем они продолжали оставаться «потенциальным товаром» с возможностью назначения обменной стоимости в результате перепродажи[583]. Невозможно отделаться от ощущения, что эти два музея каким-то образом приобрели физические свойства «пластичного материала», поскольку некрология, то есть знания кураторов о смерти, служит аналогом каучука и пальмового масла, ради которого и были похищены эти экспонаты, подобно ускользающим, множащимся воспоминаниям, словно сам музей был инструментом создания двойственного сознания, превращал акт отъема в изначальное, обыденное событие, разрушение культурного прошлого и будущего, которое будет продолжаться, пока кража не сделается видимой для всех и не будут предприняты необходимые меры.

Пришло время отказаться от предсказуемых линейных «историй жизни объекта», потому что взгляд на африканское искусство глазами генерала викторианской эпохи никогда не будет похож на улицу с односторонним движением. Пришло время перестать искать призрачную «социальную запутанность», потому что это не столько контактная, сколько шоковая зона, пространство, созданное не путем дарения, а путем отъема, путем отчуждения, а не прибавления. Мы наклоняем голову и, прищурившись, смотрим на страницу, на иллюстрации, на витражи, существующие и отсутствующие, а потери тем временем расширяются и множатся, и колониальное насилие продолжает свершаться сквозь время и пространство благодаря двойным усилиям музея и рынка. Двойственное мировоззрение Музеев Питт-Риверса, один из которых собран по частям, насколько это вообще возможно, а другой в результате продажи экспонатов рассеян по всему миру, осев в неизвестных частных собраниях, прослеживается во всех бенинских коллекциях, потому что условия рынка произведений искусства и выставочных комплексов музея создавали масштабные отличия «примитивного» или «племенного» искусства на протяжении всего XX века, и именно благодаря этому процессу насилие 1897 года не исчезало, а лишь росло. Предварительные попытки создания перечня всемирных музеев и коллекций, в которых находятся трофеи из бенинской экспедиции 1897 года, изложены в Приложении 5.

Предметы, попавшие в Британию в качестве трофеев и приобретенные музеями для демонстрации «примитивного» или «племенного» искусства покоренного врага, отнюдь не были в безопасности. Целые музеи, такие как Музей Питт-Риверс и Этнографический музей в Кранморе, были закрыты, а их коллекции распроданы. Назначение предметов, подаренных полковым и другим военным музеям, еще не до конца выяснено. А некоторые предметы были и вовсе утеряны или повреждены, как произошло, к примеру, с обожженными медными фрагментами бронзовой головы королевы-матери, которую передали Филдовскому музею в Чикаго в 1899 году и которая оказалась среди тысяч экспонатов, трагически погибших при пожаре в Ливерпульском музее после попадания в него немецкой зажигательной бомбы во время блицкрига 3 мая 1941 года[584]. В следующем месяце, 24 июня, Муниципальный музей города Халл сгорел во время бомбардировки, и бенинский барельеф, похищенный в 1897 году, оказался одним из экспонатов, спасенных из развалин.

Как писал Макс Зебальд в своем очерке о совместных бомбардировках союзниками 131 немецкого города, во время которых погибло 600 000 гражданских лиц, культурная память в контексте чудовищного насилия и потерь требует своего рода «естественной истории», способа описания, очерка о разрушениях, далекого от праздного повествования[585]. Зебальд узнал об этом из трудов Вальтера Беньямина[586], который писал, что «память является не инструментом для исследования прошлого, а, скорее, средой для опыта, так же как почва является средой, в которой покоятся древние города»[587].

Стоя в нижней галерее Музея Питт-Риверса, в этой самой меланхоличной среде, сплавленной из воспоминаний, в этом огромном архиве колониальных разрушений, запечатленных на крошечных музейных этикетках и снабженных ссылками на самые чудовищные юбилеи военных побед, благодаря которым, а также пропаганде культурного превосходства в виде похищенных экспонатов и появилась новая «расовая» наука, стоя здесь, перед тройной витриной с надписью «Придворное искусство Бенина», вы ощущаете всю тяжесть и сокрушительное давление этой непрерывной утраты, словно медные снаряды из семифунтовой пушки Алана Буасрагона, пушки, которая стреляет дважды, каким-то непостижимым способом превратились в медные головы, барельефы и браслеты, и теперь, 12 десятилетий спустя, в 4500 милях от Бенин-Сити начинают по одному взрываться, разбивая стекло, расщепляя деревянные стенки шкафов и, словно тысячи кусков пластичного материала, превращают музей в нечто совершенно новое, в место, где можно заново пережить политические события той эпохи.

15. Хронополитика

«Одной из функций музея являлась демонстрация статуй, мумий и идолов, то есть предметов, лишенных глубины и вернувшихся к неподвижной материи. Мумифицирование, создание статуй и идолов прекрасно укладываются в логику разделения. Получается, что цель не в том, чтобы предоставить фиксированному символу мир и покой. Вначале было необходимо изгнать дух, скрывающийся за формой, как было с черепами, собранными во время завоевательных войн и разделения на классы. Чтобы обрести право на место в музее в том виде, в каком он существует сегодня, раба необходимо было лишить силы и изначальной энергии, что происходило со всеми примитивными объектами до него».

Ашиль Мбембе, «Некрополитика» (Necropolitics)[588]

В основе ключевого высказывания Ашиля Мбембе о «мумифицировании, создании статуй и идолов», о том, как объекты лишаются силы и энергии, лежат по меньшей мере два источника. Прежде всего это философ Франц Фанон, который в своей книге «Проклятьем заклейменные» назвал Европу «разделенным миром», «неподвижным миром статуй», где африканская культура, мировоззрение и события превратились всего лишь в «статую генерала, возглавлявшего завоевание», были обречены на неподвижность, приучены стоять на одном месте и не переходить границы. Фанон писал, что «апартеид – это лишь один способ разделения и фрагментации колониального мира»[589].

В свою очередь, слова Фанона воскрешают в памяти сделанное писателем Эме Сезером описание процесса chosification («овеществления»), при котором фальшивое уравнение «христианство = цивилизация, язычество = варварство» повлекло за собой «отвратительные колониальные и расовые последствия»:

«Я говорил о “контакте”. Между колонизатором и колонизируемым остается место для принудительного труда, устрашения, принуждения, полиции, податей, краж, изнасилования, принудительного окультуривания, презрения, недоверия, высокомерия, эгоизма, самовлюбленности, вырождающихся элит и деградировавших масс. Никакого человеческого контакта, лишь отношения господина и подчиненного, которые превращают колонизатора в управляющего, командира, тюремщика, надсмотрщика [chicote], а коренного жителя – в орудие производство. Теперь пришла моя очередь создать уравнение: колонизация = chosification. Я слышу приближение шторма. Мне говорят о прогрессе, “достижениях”, излеченных болезнях, улучшенных стандартах жизни. А я говорю о сообществах, лишенных содержания, растоптанных культурах, уничтоженном обществе, конфискованных землях, вырванных с корнем верованиях, уничтожении художественных ценностей, подавлении невероятных возможностей. Они бросают мне в лицо факты, статистику, километры дорог, каналы и железные дороги <…>. Я же говорю о миллионах людей, оторванных от своих богов, своей земли, своих традиций, своей жизни: оторванных от жизни, танца, знаний»