Музеи жестокости. Бенинские бронзы, колониальное насилие и культурная реституция - Дэн Хикс

В докладе о бенинских бронзах, зачитанном на встрече Британской научной ассоциации в Бристоле в сентябре 1898 года, Чарльз Геркулес Рид подчеркнул влияние Бенина на севере «через крупные торговые пути, которые расходятся к северу из таких торговых центров, как, например, Тимбукту», предположил, что в городе могут храниться «реликвии древних цивилизаций средиземноморского побережья», и отметил, что «отношения с Абиссинией поддерживаются благодаря путешествию монаха-францисканца из окрестностей Бенина в христианскую Эфиопию в XIV столетии»[616].

Мэри Кингсли также поддерживала идею внешнего влияния: «Любопытно, что жители Бенина, насколько нам известно из самых ранних источников, были умелыми мастерами по обработке меди. Возможно ли, что их предки принесли искусство медного литья из далекой земли Ханаан? Говоря о Ханаане, Моисей отмечал: “из гор будешь высекать медь”» (Второзаконие, VIII, 9)[617].

В преклонном возрасте Питт-Риверс полагал, что «без сомнения, мы можем объяснить это европейским влиянием, возможно, влиянием португальцев в XVI веке»[618]. Десятилетие спустя Фробениус пошел еще дальше и связал нигерийские города Ифе и Бенин доколониальной эпохи с потерянным городом Атлантидой, о котором Платон писал как о находящемся «за колоннами Геракла», словно их можно было сравнить с древними развалинами классической античности – творением белых европейцев[619]. Многие другие, и в их числе фон Лушан, предполагали существование связей с Египтом, арабами или даже этрусками.

Параллельно с археологическими исследованиями Бенин-Сити возникла особая форма этнографического мировоззрения, частично обусловленная давними традициями «торговой этнографии» Западной Африки XVII и XVIII веков. Мэри Кингсли и ее коллеги, включая Генри Линга Рота, сыграли здесь ключевую роль. Связанная близкими отношениями с Голди и ливерпульскими коммерсантами, в том числе Джоном Холтом и другими, вроде «графа» де Карди, которые собирались в лондонском Африканском обществе, Мэри Кингсли сформировала собственную теорию белого превосходства, которая была вкратце сформулирована ею в словах, произнесенных в Королевском колониальном институте. В своей книге о Бенин-Сити Рот с одобрением отзывался о ней, обсуждая «значительные физические и умственные различия между белыми и черными»: «Африканец является недоразвитым европейцем в той же мере, в какой кролик является недоразвитым зайцем»[620]. В своей книге «Путешествия» Кингсли писала: «Я признаю, что считаю не только африканцев, но и все цветные народы качественно, а не количественно уступающими белой расе»[621].

Это мировоззрение белого превосходства, основанное на культурных, нежели на биологических различиях, отражено в «Справочнике этнологических коллекций Британского музея» 1910 года (Handbook of Ethnological Collections of the British Museum), где объясняется: «Разум примитивного человека непредсказуем и почти не способен длительно сохранять внимание. Он с трудом собирается с мыслями, поэтому в чрезвычайной ситуации теряется, и он в такой большой степени является существом привычки, что любое новое влияние, подобное тому, что оказывают на его страну белые люди, нарушает его умственное равновесие. Его умение разбираться в вещах и способность к анализу ограничены, поэтому те различия, которые нам кажутся фундаментальными, для него таковыми не являются <…>. Простые способы примитивного размышления приводят к одному положительному результату, поскольку порождают образный, отчасти поэтический язык, общий для всех нецивилизованных народов и детей цивилизованных наций»[622].

Важно отметить, что активное сопротивление Кингсли христианским догмам, которые «сделают их равными белым людям»[623], основывалось не на модели биологических различий, а на культурной несопоставимости – форме расизма, где на передний план выдвигались этнологические знания для создания образа низшей расы. Благодаря этой философии Кингсли стала «интеллектуальной и философской представительницей британских коммерсантов в Западной Африке»[624]. Как отмечал Кеннет Дайк Нвора, особая ливерпульская «секта» этнологического колониального мировоззрения в отношении Британской Западной Африки возникла около 1895 года, вдохновленная идеями Мэри Кингсли. Она называла себя «третьей партией» и сочетала в себе аспекты христианства, филантропической деятельности и патернализма, поддерживала зарождающийся проект глобального капитализма, а ее главной идеей было понимание культурного контекста для создания некоей формы неформальной империи, основанной на различиях и уважении к африканским культурам. Ее целью было «поддерживать позицию коммерсантов и подрывать влияние миссионеров». Вдохновленная идеей Кингсли «завоевать симпатии чернокожих и способствовать уважительному и почтительному отношению к белым коммерсантам»[625], эта группа своей целью ставила «управление негроидными расами в Африке, представляющее вызов мирового масштаба, установление справедливости и мудрого руководства, но прежде всего уважительное отношение к этнологическим фактам»[626].

Такая корпоративная, милитаристская туземная этнография являлась новой формой белого превосходства, при которой идеи «цивилизации» и различий затрагивались наравне с биологией, а для их создания использовалась своеобразная пагубная эмпатия. Это была идеология не биологических различий, а культурной отсталости, как писал в 1963 году Джон Флинт в своей «переоценке» деятельности Кингсли: «[Мэри Кингсли] не соглашалась с идеями биологической неполноценности, существовавшими в то время. Это могло помешать ее намерениям, ведь, если африканцы были изначально неполноценны с биологической точки зрения, тогда власть министерства по делам колоний являлась нравственной, словно власть беспристрастного отца, знающего, что лучше для его детей»[627].

Среди чиновников и колониальных администраторов было немало открытых расистов. Об отрядах протектората, состоящих из солдат хауса, Бэкон писал: «Их умственные способности и традиции значительно уступают способностям и традициям англичан»[628]. Далее он называл африканцев «глупыми», а их мысли – «беспорядочными» и «детскими»[629]. В своей книге «Бенинская бойня» (The Benin Massacre), вышедшей в свет в 1897 году, Алан Буасрагон открыто называл себя представителем «правящей расы»[630]. Однако антропологические музеи представили публике новую форму материализма, свидетельств, экспонатов и демонстраций для превращения этих предрассудков в ненависть и насилие. Демонстрация объектов материальной культуры превратилась в инструмент расовой «науки», новый способ объективации, заключавшийся в лишении не только контекста, но и субъективности[631]. Как говорил Чинуа Ачебе, обсуждая повесть Джозефа Конрада «Сердце тьмы», африканское искусство являлось «задним планом для Европы» и позиционировалось как «противоположность европейского искусства»[632].

Как и после отмены рабства и освобождения рабов на Британских Карибских островах, европейцами были изобретены новые методы и лексические формы «расы» ради поддержания и оправдания своего господства над африканцами. Разрушительные отношения физической антропологии с «расовым» мышлением середины – конца XIX века и продолжающееся влияние идей евгеники и фашизма в первой трети XX века хорошо знакомы нам всем. Пока до конца непонятно, как этнологические музеи Британии и Германии согласились демонстрировать трофеи, насильственно добытые в Африке и используемые пропагандистами в целях оправдания ужасов войны. Но я предлагаю считать бенинские события 1897 года поворотным моментом в этом процессе, посредством которого практически каждый этнографический музей «мировой культуры» воспроизводит историю инцидента с Филипсом и «карательной экспедиции», иллюстрируя эти события предметами искусства из Бенина.