Музеи жестокости. Бенинские бронзы, колониальное насилие и культурная реституция - Дэн Хикс

возвращение этих ценностей поставит под угрозу их сохранность и безопасность. И в-третьих, требования вернуть произведения искусства, похищенные в период политики отрицания африканского суверенитета, также объявлялись «политическими».

Десятилетие спустя столетняя годовщина событий 1897 года вновь заставила обратиться к проблеме реституции, в особенности благодаря кампании Берни Гранта, который с 1994 года являлся членом парламента. В ходе беспрецедентной деятельности Гранта выяснилось, что множество похищенных ценностей находятся в региональных, наднациональных музеях Великобритании, и это стало поводом для давления на британский парламент[655]. В ответ были выдвинуты старые и новые аргументы: возврат ценностей создаст прецедент для опустошения западных музеев, ограничит доступ широкой публики к объектам мирового наследия, возвращенные экспонаты не будут храниться в надлежащих условиях и т. д.

В 2002 году дебаты достигли критической точки. В январе 2002 года нигерийский парламент единогласно принял резолюцию с призывом к президенту Обасанджо потребовать возвращения бенинских бронз из Британского музея. «Дипломатический представитель отозван из-за бронз» – гласил заголовок на первой странице The Times в начале того же года, в то время как «Британия готовилась к столкновению с Нигерией»[656]. «Эти предметы искусства являются частью нашей истории, – заявил Омотосо Элуэми, глава Нигерийской национальной комиссии по охране музеев и памятников. – Почему мы должны отдавать их Европе?»[657].

В марте следующего года расследование Мартина Бэйли из газеты Art Newspaper выявило, что Британский музей вернул 24 бенинские бронзы и продал еще восемь в период с 1950 по 1972 год. Оказалось, что в 1950-х годах при содействии Бернарда Фэгга в Нигерии и его брата Уильяма в Британском музее десять музейных бронз были проданы по «номинальной» цене Нигерии (слова Уильяма Фэгга) для основания новых национальных музеев, к которым Бернард Фэгг имел самое непосредственное отношение. Еще восемь бронз могли быть проданы Британским музеем на открытом рынке предположительно для подтверждения рыночной цены до продажи 14 или 20 бронз Нигерии в 1972 году: для этого использовали лазейку в «Акте о Британском музее» 1963 года, позволявшую изымать предметы, признанные «копиями»[658]. Палата лордов отправила соответствующий запрос, и Британский музей без тени иронии заявил, что «сожалеет о потере»[659]. В показаниях свидетелей в палате лордов не упоминается о продаже экспонатов другим сторонам, помимо правительства Нигерии, хотя два барельефа из коллекции Роберта Лемана – младшего, которые сейчас находятся во временном пользовании в Музее изящных искусств в Бостоне в качестве дара, согласно записям, были приобретены у Британского музея в 1972 году, вероятно, в результате обмена или покупки[660].

В сентябре 2002 года благодаря расследованию газеты Art Newspaper появилась новость о бенинской бронзовой голове[661] XVII века с запутанной историей, похищенной в 1897 году (иллюстрация VII), купленной Нигерией в 1940-х или 1950-х годах, а затем изъятой из Национального музея в Лагосе генералом Якубу Говоном, главой федерального военного правительства Нигерии, и переданной королеве Елизавете II во время его государственного визита в Соединенное королевство 12–15 июня 1973 года. По некоторым сведениям, генерал приказал сделать копию, но остался недоволен ее качеством и забрал голову из музея. Бронзовая голова считалась репликой, пока 29 лет спустя не появилась новость о ее подлинности.

На фоне этих бурных политических событий в Декларации об универсальной ценности, принятой в декабре 2002 года, появились новые положения для препятствования требованиям культурной реституции бенинских бронз со стороны Нигерии, мраморных барельефов Элгина/Парфенона со стороны Греции и т. п. Прежде всего отмечалась несоизмеримость реалий прошлого и настоящего в отношении акта кражи. Во-вторых, приобретение экспонатов музеем представляло собой пример положительной реконтекстуализации. И в-третьих, утверждалось, что перед западными музеями стоит задача сохранять всемирное, а значит, наднациональное культурное наследие для граждан всех государств.

* * *

В современных антропологических музеях больше нет места идее Kunstschutz (фашистскому представлению о необходимости захвата предметов искусства ради их сохранения), особенно в открывающей эту главу цитате[662] профессора Джона Бордмэна, историка искусств Оксфордского университета, профессора классической археологии и бывшего помощника музейного куратора, а также в идее о том, что африканские власти не способны позаботиться о своем культурном наследии и нести за него ответственность.

На протяжении двух десятилетий разговоры об «универсальном музее» велись не только в художественных музеях, таких как Метрополитен-музей, Музей Гетти, Музей современного искусства в Нью-Йорке и Лувр, но и во всех музеях мировой культуры, за исключением всего двух подписавших декларацию музеев с крупными этнологическими коллекциями – Британского музея и Государственных музеев Берлина. Эти две организации в Лондоне и Берлине в настоящее время являются хранилищами крупнейших коллекций трофеев, вывезенных в 1897 году из Бенина, с территории современной Нигерии. Почти в каждом из 18 музеев, подписавших декларацию, хранятся или когда-либо выставлялись экспонаты из разграбленного Бенин-Сити. Было заявлено, что идея универсального музея является традицией, которую необходимо защищать. Но в действительности это был всего лишь миф XXI века.

С моей точки зрения миф об универсальном музее возник следующим образом. Этот термин первоначально использовали в дискуссии о мраморных барельефах Элгина/Парфенона в 1980-х годах, особенно в контексте личного законопроекта, который мог бы привести к внесению поправок в «Акт о Британском музее» 1963 года и наделил бы совет попечителей дополнительным правом изымать экспонаты, если «по мнению попечителей, ради выполнения международных обязательств желательно вернуть объект культурного наследия в страну происхождения». Во время дебатов по поводу этого законопроекта в палате лордов в октябре 1983 года председатель Совета попечителей Британского музея барон Тренд обобщил позицию попечителей:

«Конечно, они возражают против [законопроекта], потому что считают его потенциально опасным, способным причинить, возможно, непоправимый ущерб главной, по их мнению, функции создания и расширения крупного универсального музея, одного из величайших, если не самых великих музеев мира. Я подчеркиваю слово “универсальный”, поскольку, хотя и полагаю, что нет смысла оспаривать великолепие и международную репутацию различных индивидуальных коллекций – египетской, классической античной, средневековой, современной и т. д. – и, хотя по вполне очевидным практическим причинам, ими следует управлять как отдельными, самостоятельными коллекциями, тем не менее музей является чем-то большим, чем все эти индивидуальные коллекции вместе взятые. Его цель состоит в демонстрации комплексной картины стадий развития различных мировых цивилизаций и их обязательствами друг перед другом, к тому же музей обладает некой физической цельностью, произрастающей из этой концепции человеческой истории»[663].

Я предполагаю, что, хотя разговоры об универсальном музея могли начаться в период расцвета националистического постколониального наследия первого срока правления премьер-министра Великобритании Маргарет Тэтчер (1979–1983)[664] и, вероятно, с тех пор неформально продолжались в департаменте национального наследия, окончательно они оформились во время второго срока правления администрации Тони Блэра, когда Британский музей перешел под опеку переименованного департамента культуры, средств массовой информации и спорта, а также с изменением геополитического ландшафта после 11 сентября.

Когда было объявлено о проведении в 2012 году Олимпийских игр в Лондоне и музеи и объекты культурного наследия превратились в