Музеи жестокости. Бенинские бронзы, колониальное насилие и культурная реституция - Дэн Хикс

Убийство людей, уничтожение культурных ценностей и выставление сокровищ на рынок преобразуют само время в зону военных действий, и в этом случае археология и антропология превратились в «имперские прикладные науки», имеющие особое значение для политики «конструктивного империализма» Чемберлена. В зарождающейся хронополитике 1890-х годов временно́е жонглирование событиями карательной экспедиции – превентивной, протекционистской по отношению к белым, упреждающей, а потому находящейся вне времени – переплеталось с новыми стратегиями создания географического расстояния вместо временно́го, чтобы низвести могущественное королевство до древней культуры, потерянного мира, нежелательного архаизма и, следовательно, опасного посягательства страшного прошлого на настоящее и на саму метрополию посредством музея. Через материальные объекты бенинскую культуру свели к «реликвиям» и Altertümer (древностям)[633], в то время как изобретение категорий «примитивного искусства» и «этнографики» вытесняло эти объекты из настоящего, превращая их во вневременные шедевры[634], где было необходимо строго соблюдать различия между «настоящим» и «поддельным» (то есть после 1897 года)[635].

Таким образом, бенинскую материальную культуру стали представлять как частично доисторическую и частично, по словам Ханны Арендт, как «“постисторические” обломки неизвестной катастрофы, положившей конец неизвестной нам цивилизации, <…> обломки одной чудовищной катастрофы, за которой могли следовать трагедии более мелкого масштаба, пока катастрофическая монотонность не стала естественным условием человеческой жизни»[636].

Это были не просто примитивистские предрассудки или будничное «обособление» – благодаря музейным экспозициям процесс приобрел более формальный характер[637]. «Главная задача этнографического музея заключается в том, чтобы служить инструментом культурной и колониальной пропаганды», – писал этнолог Поль Риве в декабре 1931 года во время визита миссии Дакар – Джибути в Дагомею[638]. Дэвид Грэбер отмечал, что «не “обособление” западных африканцев в конечном итоге привело европейцев к созданию этих пародий, а скорее угроза сходства, требовавшая самого радикального отрицания»[639]. В этом контексте формализация этнографических музеев являлась масштабным проявлением расовых различий через военные действия, а в особенности через постыдную инсталляцию «человеческого зоопарка» в королевском парке около нового Королевского музея Африки короля Леопольда в Тервюрене для Всемирной выставки в Брюсселе в 1897 году. В этой «универсальной экспозиции» 267 мужчин, женщин и детей из Конго, привезенных на пароходе и поезде, жили в травяных хижинах в трех тематических деревнях – речной, лесной и цивилизованной – и демонстрировались сотням тысячам посетителей. Эти широко раскритикованные действия самопровозглашенного «суверенного правителя Конго» рассматривались отдельно от состоявшегося в том же году Бриллиантового юбилея королевы Виктории, при том что публичные демонстрации ограничивались, к примеру, пышным субботним шествием 26 июня 1897 года, в ходе которого «во главе пятого батальона появились воины хауса из колонии Золотой Берег и Королевской Нигерской компании в синих саржевых мундирах, панталонах зуавского образца и маленьких низких красных фесках с тяжелыми синими кистями. Этих людей в Европе никогда прежде не видели, и, памятуя об их недавнем участии в экспедициях в Бенин, Ашанти и Нигер, зрители радостно приветствовали их»[640].

Такие парады и смотры африканских войск являлись неотъемлемой частью праздничной атмосферы того лондонского лета, но за ними следовали и другие показы. «Солдаты, осаждавшие Бенин, повторяют свои западноафриканские деяния» – под таким заголовком в мае 1898 года газета Daily Mail опубликовала репортаж о 19-м ежегодном военном соревновании, которое проходило с 19 мая по 2 июня. Как и пантомимы, эти выступления были открыты для публики: согласно подсчетам, только 7000 человек присутствовали на генеральной репетиции, причем 6000 из них были школьниками из Северного Лондона. После того как 3-й полк гвардейских драгунов закончил искусную демонстрацию «увлекательной версии южноафриканской войны, захватив в плен всех зулусов», и после нескольких других представлений, соревнование завершилось «захватом Бенина», во время которого «армия солдат хауса и матросов в миниатюре продемонстрировала то, что их товарищи или они сами совершили в феврале 1897 года. Станковый пулемет Максима, выставленный в Сельскохозяйственном павильоне, использовался в Бенине, и лейтенант Барроуз из полицейских отрядов хауса вновь и вновь исполнял роль, сыгранную им в Африке. Эта часть представления была наиболее реалистичной, и все ужасы поля боя при столкновении с армией дикарей красочно демонстрировались зрителям. Кажется, не была упущена ни одна деталь, начиная с работы санитаров и заканчивая подрывом ворот королевского дворца и подъема на городской стене английского флага»[641].

Этот театр начался несколькими месяцами ранее. На фотографии из альбома в Национальном музее армии, возможно, сделанной в Портсмуте или Лондоне вскоре после возвращения части солдат из Бенина, изображены 45 солдат и офицеров в гриме чернокожих (иллюстрация XVa)[642]. На них накидки из пальмовых волокон и парики, в руках они держат дубинки, посохи, луки, стрелы и барабаны, а один солдат держит череп, надетый на палку. Группа на переднем плане наблюдает, как один из церемониальных мечей, похищенных из Бенин-Сити, подносят к шее стоящего на коленях человека, пародируя человеческое жертвоприношение[643]. Это шокирующее изображение людей в гриме чернокожих является очередным способом европейской подмены, о которой шла речь в главе «Белая проекция». И эта визуальная демонстрация, одновременно являющаяся и фотографией, и представлением, наполнена теми же предрассудками и духом триумфаторства, что и бенинские экспозиции с рассказами о карательной экспедиции.

Бенин был представлен «дегенеративным»[644]. Выставки «дегенеративного искусства», массовые убийства людей, считавшихся низшей расой, уничтожение религиозных и культурных ценностей были предшественниками ужасов XX столетия. И потому этнологический музей должен занять место рядом с укрепленной траншеей, колючей проволокой, пулеметом Максима и танком как часть грядущего технологического насилия XX века. Ханна Арендт писала, что «раса заменила понятие нации» и стала инструментом имперской власти[645]. Антропологические музеи через демонстрацию трофеев превратились в часть физического и идеологического ландшафта имперских границ и продолжают ими оставаться. Хотелось бы подчеркнуть, что описанные в этой книге устойчивые процессы стали частью того, что Энн Лора Столер называет не «развалинами» империи, а долговременными структурами «разрушения». В тот период, в этом конкретном контексте и вплоть до настоящего времени музейные стеллажи служили витринами для демонстрации корпоративно-милитаристского проекта расизма, убийств и уничтожения культурного наследия, которому не должны искать оправдания и содействовать музейные кураторы, директора, попечители, общества друзей, дарители и другие сотрудники дня сегодняшнего. Пора завершить этот эпизод, переосмыслив, отвергнув и разрушив эту инфраструктуру, созданную белыми людьми.

16. Объявление войны

«В случае с бенинскими бронзами грабеж оказался спасением».

Профессор Джон Бордмэн, Оксфордский университет, 2016 год

Мрачным декабрьским утром 2002 года, через 15 месяцев после нападений 11 сентября в Нью-Йорке и Вашингтоне, округ Колумбия, и за три месяца до вторжения в Ирак, сотрудник пресс-службы добавил на сайт Британского музея новую страницу. На ней был напечатан новый документ – Декларация о значимости и ценности универсальных музеев, выпущенная самопровозглашенной «Группой Бизо», основанной в 1992 году,