Музеи жестокости. Бенинские бронзы, колониальное насилие и культурная реституция - Дэн Хикс

Превращение священной королевской материальной культуры не в вещи, а в объекты посредством двойного воздействия на них рынка сбыта и музея создает еще одно измерение процессов колониализма в его самой современной и насильственной форме fin-de-siècle[591], что видно на примере экспедиции в Бенин, Нигер и Судан.

Евро-американский антропологический музей представляет собой еще одно пространство для удержания, по словам Фанона, chosification, по словам Сезера, или мумифицирования, создания статуй и идолов, по словам Мбембе. В этом процессе трансформации жизни и материи музеи превратились в основные способы дегуманизации африканцев. Музеи жестокости, подобные Питт-Риверсу, где я работаю, соединили убийства, уничтожение культуры и кражу с пропагандой расовой науки и нормализацией демонстрации человеческой культуры в материальной форме. Акт дегуманизации перед лицом отъема собственности лежит в основе деятельности всех музеев жестокости. Я бы хотел предложить называть то, о чем пойдет речь в этой главе, хронополитикой. Это не просто отрицание собственного места в современном мире, что было основным тезисом антрополога Йоханнеса Фабиана в его важнейшей работе «Время и Другой» (Time and the Other), хотя здесь важным элементом определенно является более ранняя практика зарождающегося антропологического исследования, которая разрушала время и пространство, так что чем дальше от метрополии путешествовал европеец, тем в более далекое прошлое он попадал, пока не оказывался в каменном веке в Тасмании или на Огненной Земле[592]. Параллельно с отрицанием того, что Фабиан называл «одновременностью», то есть словесным утверждением того факта, что две группы людей жили в несопоставимых временны́х периодах, происходил двойной процесс материальных изменений, посредством которого целые культуры лишались своих технологий, а их культурные ландшафты превращались в развалины – все эти краткосрочные акты насилия растягивались во времени и увековечивались благодаря возможностям антропологического музея.

* * *

В основе идеи Питт-Риверса о типологическом музее лежал милитаризм[593]. Дело не только в том, что его первая коллекция 1850-х годов представляла собой музей оружия: именно «его классификация музея оружия и тому подобного», как писал Эдвард Бёрнетт Тайлор после первой демонстрации этой коллекции в Бетнал-Грин, привела к «формированию теорий» Огастеса Питт-Риверса[594]. Теория Питт-Риверса о том, как распространить дарвиновскую концепцию природной эволюции на более хаотичный и сложный мир материальной культуры, начала складываться после трех лекций «О примитивных способах ведения войны» в Королевском объединенном институте оборонных исследований в 1866 и 1867 годах[595]. Интерес Питт-Риверса к распределению оружия по «типам», а каждого «типа» – по гипотетическим «сериям» посредством публичных выставок в Бетнал-Грин, начиная с 1873-го, в Южном Кенсингтоне с 1878-го и в Оксфорде с 1884 года, показывал, как небольшие изменения в конструкции производили значительные изменения в промышленных масштабах. Центральной для теории Питт-Риверса об «эволюции культуры» являлась идея о так называемых выродившихся потомках людей на более высокой культурной ступени, где культурная традиция деградировала до производства некачественных копий более ранней ступени, так что упадок принимал вид беглого наброска, где «деградация формы является результатом спешки»[596]. Это было основной темой расистской презентации культуры бини в 1890-х годах.

На основании этого подхода «примитивное» искусство и технологии оказались рядом с человеческими черепами, фотографиями с изображением различных расовых типов, доисторическими каменными орудиями и колониальными военными трофеями – уникальный способ демонстрации, невероятно распространенный в Германии и Британии в последней трети XIX века, от Тропического музея в Амстердаме (основан в 1864 году) до Этнографического музея в Мюнхене (1868), Лейпциге (1869), Берлине (1873), Дрездене (1875), Гамбурге (1879) и Франкфурте (1904), а за пределами Германии – в Этнографическом музее Стокгольма (1873), Музее Трокадеро (1878), Музее Питт-Риверса в Оксфордском университете, Музее археологии и антропологии в Кембридже, втором Музее Питт-Риверса в Фарнеме (1884), Этнографическом музее Цюриха (1889), Музее Пауэлла-Коттона (1896), Женевском этнографическом музее (1901), Музее имени Линдена в Штутгарте (1911) и других музеях. В то время как рабство являлось орудием господства через захват и владение, археология и антропология стали орудиями порабощения через захват и демонстрацию предметов материальной культуры.

К 1890-м годам, когда Питт-Риверс уже давно вышел в отставку, его теория военной технологии стала свидетелем не поэтапных изменений, а огромной пропасти между пулеметами Максима, снарядами и кавалерией и датскими ружьями предполагаемого «врага» во время экспедиции в Бенин, Нигер и Судан: европейская «история двигалась со скоростью ее оружия»[597], смещая время и временны́е режимы, словно места боевых действий.

Музей оружия постепенно трансформировался в музей как оружие, средство для создания различий, и, чтобы это понять, мы должны проанализировать изменения в области «расовой науки», которая развивалась в 1890-х годах. По-видимому, бенинские события 1897 года стали поворотным пунктом этого процесса для обоих музеев Питт-Риверса, и, на мой взгляд, они могут стать своего рода линзой для рассмотрения и осмысления более масштабного процесса, происходившего в британских музеях, в антропологии как дисциплине и в обществе викторианской и эдвардианской эпох, не говоря уж об их немецких коллегах, с которыми диалог велся в музеях и в сфере торговли. Благодаря краже предметов искусства музеи превратились в средство увековечения колониального насилия и культурного опустошения, поскольку все трофеи находили пристанище в частных владениях и публичных коллекциях, продолжая создавать различия между глобальным севером и глобальным югом, «цивилизацией» и «варварством», которые в руках куратора-антрополога превращались во временны́е, а не географические различия. Расовый барьер корпоративно-экстрактивного колониализма появился в Европе для классификации предметов искусства с использованием измерения не пространства, а времени в качестве полномочия на визуальный расизм в отношении чернокожего населения. Кроме Музеев Питт-Риверса, основанные в 1884 году на территории Оксфордского университета два археологических музея – Музей Питт-Риверса и восстановленный Эшмолеанский музей – способствовали появлению различий между классическим и неклассическим, причем эти границы проводились в самых необычных местах[598], например: каменный век Египта и Турции в Музее Питт-Риверса, бронзовый век Египта и Турции в Эшмолеанском музее, бронзовый, железный век и римская Британия в Эшмолеанском музее и европейский каменный век и европейские фольклорные коллекции в Питт-Риверсе. В Эшмолеанском музее на чашу весов была положена физическая демонстрация достижений цивилизации под руководством куратора Артура Эванса. Тем временем в центре параллельного проекта в Музее Питт-Риверса было то, что первый куратор Э. Б. Тайлор называл «наглядными демонстрациями»:

«В наше время на первый план вышло специализированное изучение человеческой жизни посредством наглядных демонстраций, предоставляемых экспонатами музеев. Когда-то эти предметы были лишь диковинками, принадлежавшими варварским племенам, которые считали весьма любопытными, но не могли представить, что в них есть что-то познавательное. Сегодня мы начинаем понимать, что они являются материалом для исследователя, который “обращает взгляд в прошлое и будущее”»[599].

* * *

В то же время концепция «наглядных демонстраций» напрямую использовалась Ральфом Муром для оправдания бенинских зверств. Он писал: «Наказание людей, виновных в резне, станет наглядной демонстрацией приемуществ цивилизации бедным и слабым, чтобы они увидели, как богатых и сильных наказывают