Музеи жестокости. Бенинские бронзы, колониальное насилие и культурная реституция - Дэн Хикс

ключевые факторы развития глобального туризма и бренда «Клевая Британия», требования Греции вернуть мраморные барельефы Элгина/Парфенона к Олимпийским играм в Афинах в 2004 году были озвучены почти сразу после столетнего юбилея бенинских событий. На этом фоне 29 октября 2003 года министр культуры Эстель Моррис озвучила перед парламентом цели универсального музея:

«Директор Британского музея сообщил, что цель музея заключается в том, чтобы “на благо человечества сохранить коллекцию экспонатов мировой культуры и убедиться, что она будет находиться в безопасности, сохраняться, курироваться, исследоваться, демонстрироваться и оставаться доступной для широкой публики”. В этом смысле Британский музей является универсальным музеем»[665].

* * *

Миф об «универсально-энциклопедическом» музее появился на фоне двух крупных музейных реорганизаций и объединений под руководством Нила Макгрегора в 250-ю годовщину основания Британского музея (1753–2003) – это были закрытие Музея человечества и переезд отдела этнографии из Берлингтон-Гарденс в главное здание Британского музея в Блумсбери, закрытие читального зала Британской библиотеки и включение отдела этнографии в музей в Блумсбери, а также открытие новой «Галереи просвещения» в зале бывшей Королевской библиотеки, построенном между 1823-м и 1827 годами.

По мере преобразования Британского музея антропологическая риторика уступила место ложному утверждению о том, что в основу музея были заложены «универсальные» идеалы энциклопедистов XVIII века и он делает все возможное для защиты этих идеалов во времена культурной нестабильности. В действительности же этот двусмысленный лексикон появился в 2002 году и отнюдь не был характерен для какой-либо давней традиции. Термины «универсальный музей» или «энциклопедический музей» впервые начали употребляться только в конце XX века. Ранее под универсальностью понималось либо включение множественных дисциплин (естественной истории, археологии, геологии, искусств и т. д.), либо различные формы искусства. К примеру, в 1962 году Альберт Эйде Парр, директор Американского музея естественной истории, объяснил, что этот музей является «универсальным», поскольку объединяет множество дисциплин, от естественных наук до культуры[666]. Еще раньше в «Путеводителе по Лувру» (Guide to the Louvre) Поля Витри, выпущенном в 1922 году, Лувр был назван энциклопедическим музеем, потому что включал в себя «промышленные экспонаты, прикладное и декоративное искусство», а также произведения живописи и скульптуры.

Британский музей под руководством Макгрегора выпустил книгу «Просвещение», приуроченную к открытию новой «Галереи просвещения», и ее вступление было посвящено теме «универсального музея», причем происхождение и давность этой идеи были непринужденно искажены историком искусства Ким Слоан во вступительной главе под названием «“Стремление к универсальности и принадлежность нации”: Просвещение и Британский музей». В реальности эта цитата принадлежала философу Фрэнсису Бэкону, говорившему о наследии Ньютона, и не имела отношения к Британскому музею[667]. Когда коллекция Ганса Слоана из тысячи редких экспонатов в стиле Традесканта в 1753 году прибыла в Блумсбери, она оставалась второстепенной в сравнении с библиотекой из 50 000 книг, 32 000 медалей и монет и гербарием – диковинок плантаторов Нового Света, не имевших ничего общего с современным универсальным ви́дением мирового наследия, поэтому утверждения об обратном являются всего лишь мифотворчеством и пиаром.

В контексте антропологии идея универсального музея могла бы существовать, как «миф-кодекс» у жителей островов Тробриан, о которых в 1920-х годах писал антрополог Бронислав Малиновский: там прошлое являлось «одним большим хранилищем событий», где «демаркационная линия между мифом и историей не совпадала с делением на определенные периоды времени»[668]. В других случая эта идея напоминала то, что другой антрополог Радклифф-Браун называл «теоретической или гипотетической историей»[669], больше интересующейся преемственностью, то есть властью, нежели происхождением.

Единообразное глобальное представление о коллекциях «мировой культуры» действительно возникло, однако оно определенно являлось продуктом деятельности музейного отдела этнологии конца XIX века и социального эволюционного мышления, сочетавшегося с имперской расовой наукой и «коллекционированием», где демонстрация бенинских трофеев стала поворотным пунктом. Поскольку в течение XX века многие антропологи пытались противостоять этим глобальным и лишенным контекста цивилизационным тенденциям и действовать в совершенно противоположном поле, перейдя от классически ориентированной истории искусства, которая стала тесно связана с идеями европейского культурного превосходства, к контексту, этнографическим деталям, уважению и трепетному отношению к различным традициям, творчеству, ви́дению и знаниям, характерными для идеалов Музея человечества 1970-х и 1980-х годов. И в тот самый момент, когда вышла Декларация о значимости и ценности универсальных музеев, именно эта часть Британского музея прекратила свое существование.

А тем временем по другую сторону Атлантики Нилу Макгрегору вторил историк искусства Джеймс Куно, чье объявление войны, которую он назвал «Культурная война: борьба против возвращения музейных экспонатов»[670], началось с создания очередного мифа о том, что «энциклопедический музей» образует часть западного наследия, появившуюся одновременно с Декларацией независимости[671]. Археолог Джордж Абунгу произвел красноречивый анализ Декларации о значимости и ценности универсальных музеев, назвав ее самодеятельной «группой привилегированных музеев, продвигающих идею господства и монополии западного мира на интерпретацию культуры других народов и колонизацию»[672]. К тому же эта декларация была лишь частью политики превращения «наследия» и культуры в мягкую силу в риторике мультикультурного и глобального обмена, включая международные займы как вид культурной дипломатии во время так называемой войны с терроризмом, начатой администрациями Блэра и Буша, с использованием универсальной фабулы превращения музеев в глобальные пространства в эпоху «нового мирового порядка», по словам Джорджа У. Буша. В эту новую эру жонглирования временны́ми рамками корпоративно-милитаристский колониализм и колониальное разделение, которое наделяло противника иным юридическим статусом, вновь вернулись в Африку и на Ближний Восток, и 1890-е годы эхом откликнулись в войнах в Афганистане (2001 – настоящее время), Сирии (2011 – настоящее время), Ираке (1991, 1998, 2003–2009, 2014 – настоящее время) и, самое главное, в Палестине[673].

В статье, написанной для газеты The Guardian в июле 2004 года, Нил Макгрегор проводил прямую аналогию между разграблением Бенин-Сити и недавним вторжением в Ирак:

«Бенинские бронзы [являются] одними из величайших скульптурных сокровищ любого периода. Медные барельефы крепились к стенам дворца обы, короля Бенина, один над другим, демонстрируя технологическую виртуозность и богатство, призванные поразить любого посетителя. В конце XIX века барельефы были сняты и убраны на хранение, пока шла перестройка дворца. Участники британской миссии, отправившейся в Бенин в священное время года, когда подобные визиты были запрещены, были убиты, хотя это произошло не по приказу самого обы. В отместку британцы организовали карательную экспедицию в Бенин. Общественный порядок рухнул (здесь на память приходит Багдад), барельефы и другие предметы были захвачены, проданы и попали в музеи Лондона, Берлина, Парижа и Нью-Йорка. Там они произвели сенсацию. Для западных художников и ученых, но больше всего для публики стал откровением тот факт, что столь утонченные металлические предметы могли произвести в Африке XVI века. На основе чудовищных событий 1897 года может сформироваться новый, более устойчивый взгляд на Африку и африканскую культуру»[674].

«На память приходит Багдад». Время появления Декларации о значимости и ценности универсальных музеев совпало с чередой