Дворянин с понедельника. Часть 2 - Андрей Анатольевич Федин

Илларион Петрович остался в конторе. Он взял со стола перчатки.

— Алексей Николаевич, позволите один личный вопрос?

— Пожалуйста, ваше сиятельство.

Князь посмотрел на меня.

— Я мог сегодня задеть ваши интересы?

— Если ваше сиятельство говорит об Анфисе Парамоновне, то нет.

— О ней.

— Она мой друг. И ничего более.

— Между вами нет обязательств?

— Нет, ваше сиятельство. Я дорожу её дружбой. Других обязательств между нами нет.

Князь надел перчатки.

— Благодарю.

Илларион Петрович ушёл. Я вернулся к хозяйственной книге. Она встретила меня цифрами, совершенно равнодушными к Анфисе Парамоновне. После визита гостей контора быстро обрела привычный вид. За стеной позвякивал металл, слышались шаги. Я свёл расходы, разобрал записи по заказу и посмотрел на срок. До понедельника оставалось достаточно времени, если суббота пройдёт именно так, как рассчитывал Климов.

Ближе к вечеру он вошёл в контору.

— Форму оставил собранной, Алексей Николаевич. Утром перепроверю и начнём печать.

— Прекрасно.

Климов вернулся в мастерскую. Я снова склонился над книгой. Каждый металлический звон за стеной ещё заставлял прислушиваться. Собственное предприятие обладало неприятным свойством: хотелось лично присутствовать при каждом его движении. К счастью, мастерам моё присутствие требовалось значительно реже, чем мне самому.

К сумеркам мастерская стихла. Егор попрощался из передней, Рогов ушёл следом. Климов задержался дольше остальных и вышел последним. Наружная дверь закрылась. Из жилой части донёсся звон посуды. Прасковья Ивановна занималась ужином. Типография могла сколько угодно вступать в новую эпоху — к столу всё равно следовало являться вовремя.

Я закрыл хозяйственную книгу. Рядом лежал первый оттиск. Днём его передавали из рук в руки, читали, рассматривали. Теперь на столе остался один лист, освещённый свечой. Я взял его. Краска высохла. Плотная бумага чуть пружинила под пальцами.

За последние недели мне досталось необычно много новых званий. Дворянин — без собственных воспоминаний. Американец — без Америки. Дуэлянт — после одного выстрела в воздух. Теперь ещё и печатник. С этим званием, впрочем, возникала небольшая трудность. Климов собрал набор. Рогов снял оттиск. Даже Егор разбирался в кассах лучше меня. Моими были заказчик, текст, срок и счета. При таком распределении заслуг звание печатника следовало носить без лишней заносчивости.

Я повернул лист к свету. И всё же именно печатник из всех моих новых званий нравился мне больше. Дворянство я получил вместе с чужой биографией. Американское прошлое существовало главным образом в рассказах окружающих. Дуэль тоже трудно было считать достижением, особенно с учётом того, куда я целился. А этот лист появился при мне.

В прежней жизни я работал со словами. Можно было провести хорошее выступление, найти нужную формулировку, подтолкнуть, помочь увидеть выход. Дальше результат уходил вместе со слушателем. Иногда он возвращался через месяц в письме. Иногда через год. Иногда ограничивался бодрым обещанием начать новую жизнь с понедельника. Здесь понедельник означал совсем другое. В понедельник Сабуров приедет за сотней приглашений. Ему можно будет сколько угодно рассказывать об американском качестве, но считать он, скорее всего, станет по-русски. Я усмехнулся.

Завтра к первому оттиску должны прибавиться сто экземпляров. Тогда заказ перестанет быть обещанием и станет стопкой бумаги, которую можно перевязать и вручить клиенту. В этом была приятная определённость. Я отодвинул первый оттиск подальше от края стола. Выходило, я действительно стал печатником. По крайней мере, пока рядом не было Климова, способного потребовать доказательств.

Глава 15

В субботу утром я заметил на правой руке Егора несколько свежих царапин. Спросил, где он успел их заработать. Ответ оказался предсказуемым только наполовину. Кот. Егор попробовал его погладить и получил по руке.

А вот объяснение случившегося ученик уже разработал самостоятельно. Сабурову кот позволял значительно больше потому, что у поручика имелись усы. У кота тоже. Этого совпадения Егору хватило для теории. До собственных усов ему оставалось ещё несколько лет, поэтому эксперимент пришлось отложить.

Утро в мастерской началось с проверки формы. Свет падал из окон на верстатки, на металлический набор, на приготовленные листы. У пресса пахло вчерашней краской, деревом и металлом. На полу ещё белела бумажная пыль. Контрольный оттиск поднесли к окну. Несколько секунд его разглядывали при свете. Потом лист отложили в сторону. Пресс заскрипел.

Первое время я стоял рядом. Чистый лист занимал своё место. Краска на форме поблёскивала. Тяжёлый рычаг шёл вниз, дерево отвечало протяжным скрипом, где-то внутри механизма ударяло железо. Потом лист снимали, и на нём появлялись чёрные строки.

Следующий. Ещё один. Через несколько минут отдельные движения слились. Шорох бумаги, скрип, удар, снова бумага. Иногда ритм ломался: оттиск подносили ближе к окну, переворачивали, откладывали в сторону. Потом пресс снова начинал своё дело.

Я попытался считать. Дошёл до одиннадцати. Кажется. После этого решил, что владелец типографии имеет право пользоваться более совершенными средствами учёта — людьми, умеющими не сбиваться.

Выполненная работа заполняла мастерскую постепенно. Утром возле пресса лежала высокая стопка чистой бумаги. К полудню она заметно осела. На другом столе, наоборот, прибавилось листов. Свежие оттиски раскладывали не впритык один к одному; некоторые занимали последние места на досках, и тогда приходилось искать новые.

Запах краски становился насыщеннее. Я несколько раз возвращался в контору, но дверь оставлял открытой. Оттуда уже не было видно отдельных рук и листов. Слышался только пресс. Скрип. Короткий удар. Пауза. Снова скрип. Я попытался заняться своими делами, но через несколько минут обнаружил, что жду следующего удара. Он означал ещё один отпечатанный лист.

Вот это мне нравилось. До сих пор типография умела очень убедительно превращать деньги в бумагу, краску, жалованье и прочие необходимые расходы. Впервые процесс шёл хотя бы немного в обратную сторону.

После полудня я снова вышел в мастерскую. Там стало тесно от отпечатанных листов. Они лежали на столах и досках, сохли, тускнели по мере того, как схватывалась краска. Несколько экземпляров лежали отдельно — один оказался смазан, на другом печать вышла хуже.

Я потянулся к ближайшему листу.

— Алексей Николаевич.

Руку я убрал. Климов прошёл к форме. Рабочая субординация в типографии складывалась своеобразно. Жалованье выдавал я. Свежую бумагу мне трогать запрещали.

К вечеру чистая стопка почти исчезла. Пресс остановился. После целого дня его скрипа тишина сперва показалась неправильной. Ещё несколько минут в мастерской шуршала бумага, переставляли доски, освобождали проходы. Потом и эти звуки стихли. Отпечатанные приглашения оставили сохнуть до следующего дня.

* * *

В воскресенье типография оставалась закрытой для всех, кроме нас. Пресс молчал. В мастерской не было субботней суеты; пахло вчерашней краской, на столах сохли приглашения. Мы пришли только