История сексуальности 3. Забота о себе - Мишель Фуко

Сторонники любви к мальчикам кратко упоминают часто используемый аргумент, противопоставляющий всё искусственное в женщинах (украшения и духи у одних, бритвы, зелья и притирания у самых бесстыжих) естественности мальчиков, которых встречаешь в палестре[371]. Но главный их довод против любви к женщинам – то, что она не более чем природное влечение. В самом деле, именно природа, говорит Протоген, вложила в нас эту похоть (ὄρεξις), влекущую два пола друг к другу: это и требуется, чтобы подталкивать нас к продолжению рода, так же как тянет нас и насытиться пищей. Но хорошо видно, что того же типа влечение тянет и мух к молоку, и пчел к сотам, и даже мясников к курам и телятам. Всем этим похотям Протоген и не думает давать имя Эрота[372]. Естественность притяжения к другому полу – это, разумеется, не приговор неизбежной практике, толкающей нас в объятия женщин, но она снижает ценность такой практики, сводя ее к поведению, которое встречается повсюду в животном мире и весь смысл которого состоит в удовлетворении элементарной потребности. Естественный характер отношений с женщинами упоминается Протогеном, чтобы отметить их ущербность и показать их действительное отличие от любви к мальчикам, которая подобные низменные потребности презирает и целит намного выше. Впрочем, он не развивает своей мысли и не говорит, что такое для него этот Эрот по ту сторону природы; эти платонические темы подхватит сам Плутарх, но лишь затем, чтобы – в пику приверженцам мальчиков – интегрировать их в свою унитарную концепцию любви.

Другое отличие отмечено ролью удовольствия. Влечение к женщинам не может быть оторвано от удовольствия; любовь же к мальчикам, напротив, только в том случае истинно соответствует своей сущности, если от удовольствия освобождается. Аргументация, используемая Протогеном и Писием для обоснования этого тезиса, близка к стоической. Они замечают, что отношения с женщинами природой были задуманы для сохранения вида; но всё было устроено таким образом, чтобы соитию сопутствовало удовольствие. По этой причине похоть и страсть (ὄρεξις, ὁρμή), влекущие нас к половому акту, всегда готовы выйти из-под контроля, сделаться яростными и неудержимыми: тогда они превращаются в желание (ἐπιθυμία). Так что к этому естественному объекту, который представляет собой женщина, влекут нас два стимула: похоть – естественное движение, которое ставит перед собой разумную цель выживания рода человеческого, используя удовольствие как средство; и желание – движение насильственное и неуправляемое, которое ставит своей «целью удовольствие и наслаждение»[373]. Ясно, что ни похоть, ни желание не могут быть истинным Эротом: первая – потому что она естественна и присуща всем животным; второе – потому что оно выходит за разумные пределы и привязывает душу к физическим наслаждениям.

Поэтому логично исключить из отношений между мужчинами и женщинами саму возможность эроса. «У истинного Эрота нет ничего общего с гинекеем»[374], – выдает Протоген формулу, которую сторонники мальчиков толкуют в двух смыслах: во-первых, природа желания, привязывающего мужчину к женщине «полом», словно пса к сучке, исключает любовь; во-вторых, разумной и целомудренной женщине не пристало ни испытывать «любовь» к своему мужу, ни соглашаться «быть любимой» им (ἐρᾶν, ἐρᾶσθαι)[375]. Значит, есть только одна истинная любовь, а именно любовь к мальчикам – потому что в ней нет недостойных удовольствий и потому что она обязательно предполагает дружбу, которая неотделима от добродетели; более того, если эраст понимает, что любовь его не пробуждает в другом «дружбы и добродетели», в таком случае он отказывается от своих ухаживаний и отрекается от своей верности[376].

Ожидаемый ответ на этот традционный набор аргументов – изобличение педерастического лицемерия Дафнеем. Будто не вспоминал Ахилл, заливаясь слезами, чресла Патрокла, будто не воспевал Солон мальчиков во цвете юности и «сладость бедер их и губ»: любителю мальчиков нравится напускать на себя вид философа и мудреца, но на самом деле он лишь улучает момент, и ночью, когда тихо кругом, ему «сладка добыча, если страж глаза сомкнул». Вырисовывается дилемма: либо афродисии несовместимы с дружбой и любовью и в этом случае любители мальчиков, которые втайне наслаждаются вожделенными телами, пали с высот любви; либо мы признаем, что физические наслаждения имеют место в дружбе и в любви, и тогда нелогично считать, что дружбе и любви нет места в отношении с женщинами. Но Дафней на этом не останавливается – он напоминает еще одну важную альтернативу, часто приводившуюся в осуждение поведения любовников и удовольствия, которое они стараются получить: если эромен добродетелен, то, лишь подвергнув его насилию, можно получить это удовольствие; если же он соглашается, то следует признать, что твой возлюбленный женоподобен[377]. Поэтому не следует искать первичный образец всякой любви в склонности к мальчикам – этого Эрота, скорее, нужно рассматривать вот как: «появившись на свет поздно, как бы у престарелых родителей, незаконный и темного происхождения, он воздвигает гонение на законного и старшего Эрота»[378]. Хотя, конечно, возможно, рассуждает Дафней, что склонность к мальчикам и склонность к женщинам – это по сути одно и то же[379].

Но подлинная разработка общей теории любви происходит уже после ухода первых оппонентов и без них, как если бы для того, чтобы добраться до главного предмета спора, требовалось начисто забыть об этом набившем оскомину противостоянии. До сих пор, замечает Пемптид, спор фокусировался на личных проблемах, теперь же его следует направить к общим темам.

2. Центральную часть диалога составляет похвала Эроту в традиционной форме восхваления бога: тем самым утверждается его истинно божественный характер. Здесь Плутарх возражает на восходящий к эпикурейцам и обозначенный Пемптидом тезис, что боги на самом деле не более чем наши страсти, и показывает, что Эрот, завладевающий нами, по необходимости является действием некоторой божественной силы. Сила Эрота сопоставляется с силой других богов – важный пассаж, поскольку в нем показано, почему Эрот служит необходимым дополнением Афродиты: без него дело Афродиты было бы всего лишь ублажением чувств и цена ему была бы драхма. Он также, вопреки тому, что говорят, отважнее и мощнее Ареса: это от взаимной любви любящие на войне бросаются на врага и смело бьются, смерть предпочитая позорному бегству. Описывается воздействие Эрота на человеческую душу, которую он делает «щедрой, сострадательной и свободной и которую он пронизывает всю насквозь, как при божественной одержимости»•. Заканчивается похвала ссылкой на египетские мифы и изложением платоновской теории.

Примечательно в этой похвале то, что все ее элементы восходят к традиционной эротике педерастии. Большинство примеров почерпнуты из историй, касающихся любви к мальчикам или сапфической любви (практически