История сексуальности 3. Забота о себе - Мишель Фуко

некуда[387]. Так Плутарх воспроизводит «дилемму эромена»: подвергшись насилию, тот испытывает ненависть, а согласившись, возбуждает презрение. Традиционные противники педерастии на этом и останавливались. Но Плутархов анализ идет дальше, пытаясь определить, чего же именно недостает любви к мальчикам и мешает ей быть, подобно супружеской любви, гармоничным сочетанием Эрота и Афродиты, при котором связь между душами дополняется физическим удовольствием. Эту нехватку Плутарх обозначает одним словом – ἀχάριστος: любовь к мальчикам лишена «любезности».

Термин χάρις, который многократно всплывает на протяжении диалога, – по-видимому, один из ключевых в рассуждении Плутарха. Он вводится с изрядной долей торжественности в самом начале текста, до построения большой теории единственной любви. Вводится Дафнеем, который первым использует его в качестве «всемогущего» довода в пользу своего тезиса[388]: любовь к женщинам, говорит он, особенна тем, что через практику половых отношений, как они установлены природой, она может приводить к дружбе (ἐις φιλίαν) благодаря своей χάρις. И Дафней придает этому понятию настолько большое значение, что сразу же предпринимает попытку дать ему определение, обеспечив рядом патронов из числа великих поэтов. Χάρις – это согласие, которое женщина добровольно дает мужчине, согласие, которое может появиться, согласно Сапфо, лишь с наступлением половой зрелости, а отсутствие которого может приводить, согласно Пиндару, к нелюбезным рождениям: так, Гефест зачат Герой ἄνευ χαρίτων – «без Харит», олицетворяющих эту χάρις[389]. Ясно видна роль, отводимая этому согласию: интегрировать половую связь с двумя ее полюсами, определенными природой, – активным и пассивным, – в отношения взаимного расположения и привнести в дружбу физическое удовольствие.

После этого предварительного представления и формулировки унитарной доктрины любви вопрос о χάρις становится под конец диалога преобладающим. Это она, χάρις, выступает критерием для различения любви к женщинам и любви к мальчикам, лишь первая из которых способна достичь полноты, позволяющей удовольствию Афродиты и добродетели дружбы соединиться благодаря прелести согласия. И это соединение Плутарх понимает не просто в смысле некой терпимости, допускающей в супружеской связи более или менее утилитарный (например, с целью рождения детей) повод для половых сношений. Напротив, он делает секс отправной точкой всего отношения взаимной приязни, которое должно одушевлять супружескую связь. Именно потому, что прелесть согласия исключает всякое насилие, обман или снисходительность, физическое удовольствие может стоять у истока приязненной взаимности, в которой нуждается брак: «…физическое сближение с женой – источник дружбы, как приобщение к великим таинствам». Чувственное наслаждение – пустяк и мало что значит (это традиционная формула противников физического удовольствия); но, добавляет тут же Плутарх, «оно как зародыш, из которого между супругами день ото дня возрастают взаимное уважение (τιμή), любезность и приязнь (χάρις καὶ ἀγάπησις), а также доверие (πίστις)»[390].

Эту фундаментальную роль и зародышевую функцию физического удовольствия Плутарх подкрепляет внушительным историческим ручательством. Таковое он находит в законодательстве Солона, предписавшего мужьям сближаться со своими женами «не реже чем трижды в месяц». В жизнеописании Солона тоже упоминается этот закон, с пояснением, что он действовал только в отношении брака единственных дочерей-наследниц: его оправдывала необходимость родить отпрыска, которому можно было бы передать отцовское достояние; но были и другие причины, добавляет Плутарх: «Если даже и не родятся от этого дети, то всё-таки это со стороны мужа по отношению к целомудренной жене есть знак уважения и любви; это рассеивает многие неудовольствия, постоянно накапливающиеся, и не дает ей совершенно охладеть к мужу из-за ссор с ним»[391]. В диалоге «О Эроте» эта выполняемая половым актом роль стимула к устойчивой близости и залога взаимопонимания получает еще более внушительное обоснование. Плутарх называет секс способом придать новые силы супружеской связи, примерно так, как принято возобновлять договоры: «Солон показал себя мудрым законодателем в вопросах брака, предписав сближаться с женами не реже чем трижды в месяц, не ради наслаждения, а с тем, чтобы, обновляя брак, освободить его от набирающихся при всей взаимной благожелательности в повседневной жизни разногласий – наподобие того, как государства время от времени возобновляют свои дружественные договоры»[392]. Итак, половое удовольствие – в самом сердце брачного союза как источник и залог отношения любовного и дружеского. Оно лежит в основе такого отношения или, во всяком случае, подтверждает его силу как соглашения о сосуществовании. И хотя Плутарх упоминает, что при начале брака половые сношения могут быть для женщины «болезненными», он также доказывает, что самый этот «укус» необходим для формирования жизнеспособного, прочного и устойчивого супружеского единства. Поясняя это, он прибегает к трем метафорам: растения, которое прививается и для этого должно быть надрезано, чтобы вместе с привоем вырасти деревом, которое принесет желаемые плоды; ребенка или юноши, которому нужно вдолбить в голову – не без муки для него самого – начатки знаний, из которых впоследствии он извлечет для себя пользу и выгоду; наконец, жидкости, которую вливают в другую жидкость: поначалу имеет место некое кипение и волнение, но затем образуется смесь и получается то «полное слияние» (δι’ ὅλων κρᾶσις), о котором уже велась речь в «Наставлении супругам»[393]; вместе они производят новую жидкость, два компонента которой уже ничто не сможет разобщить. Некоторое страдание, смятение и расстройство неизбежны при начале супружеских отношений, но это необходимое условие для формирования нового, устойчивого единства.

Так Плутарх подходит к ключевой формулировке: «Ибо в браке большее благо любить, чем быть любимым»[394]. Это важное утверждение, если учесть, что традиционная эротика во всяком любовном отношении настойчиво подчеркивала полярность любящего и любимого и необходимую асимметрию между ними. Здесь же существенный момент – это двойная активность со стороны мужа и жены: они оба «любят». Причины тут очевидны: эта двойная активность в любви – источник взаимности. Именно потому, что каждый из двоих любит другого, он и принимает от того любовь, согласен получать знаки этой любви и, значит, любит быть любимым. Эта же обоюдная активность служит и источником верности, поскольку каждый из двоих может принять любовь, которую испытывает к другому, за правило собственного поведения и найти в ней причину ограничить свои желания. Когда любишь сам, «это избавляет от многих ошибок и, более того, от всего, что увечит и губит брак»[395]. Ценность и устойчивость такого союза обусловлены схемой двойной любви, в которой каждый из двоих с точки зрения Эрота и на постоянной основе активный субъект; благодаря этой обоюдности в акте любви половые отношения могут иметь место в форме взаимной привязанности и взаимного согласия. По сравнению с этой моделью отношений практика педерастии со всем набором ее особенностей – жестко обозначенным различием эраста и эромена, дилеммой пассивности, неизбежной хрупкостью отношений, связанной с возрастным фактором, – не может выглядеть иначе как неадекватной. Ей недостает