История сексуальности 3. Забота о себе - Мишель Фуко

с другим полом и передачи «искусств и наук» путем преподавания, обучения и отношения ученика к учителю. Как только философия, оторвавшись от частных искусств, начала задаваться вопросами относительно всего на свете, она обнаружила как средство передачи добываемой ею мудрости любовь к мальчикам – которая есть также любовь к прекрасным душам, восприимчивым к добродетели. В этом контексте понятно, почему Калликратид со смехом отвергает довод своего оппонента с отсылкой к животному миру[404]: что на самом деле доказывает тот факт, что львы не любят самцов своего вида, а медведи не влюбляются в медведей? Не то, что у людей испорчена природа, которая осталась нетронутой у животных, а то, что звери не знают ни того, что значит «философствовать», ни того, что прекрасного может родиться из дружбы.

Очевидно, что доводы Калликратида не более оригинальны, чем Харикловы: в одном случае это общие места вульгаризированного стоицизма, в другом – смесь платонических и эпикурейских элементов[405]. Пусть так. Но нельзя не заметить, что это сопоставление двух видов любви становится поводом для риторических вариаций по мотивам традиционных аргументов. Банальность выкладок Харикла и Калликратида (местами, впрочем, изящно скрашенная) ясно показывает, что их предполагалось использовать в качестве своего рода философских ярлыков: любитель мальчиков, близкий к платонизму, выводится под знаменами Эрота; приверженец женщин, близкий к стоикам, – под требовательным знаком природы. Это, конечно, не означает, что стоицизм осуждал педерастию, которую платонизм, отвергая брак, оправдывал. Мы знаем, что с точки зрения доктрин дела обстояли иначе – или, во всяком случае, всё было далеко не так просто. И всё же из документов, которыми мы располагаем, явно проступает то, что можно было бы назвать «предпочтительным союзом». В предыдущей главе мы видели, что искусство супружеской жизни разрабатывалось большей частью в русле рефлексии стоического типа и в соотнесении с некоторой концепцией природы, ее базовых потребностей, предусмотренных ею места и функции для каждого существа, общего плана последовательных рождений и состояния первобытного совершенства, от которого отдаляет род человеческий порочный упадок; собственно, и христианство, решив строить свою этику брачных отношений, будет действовать, исходя главным образом из подобной концепции. Так же и любовь к мальчикам, практиковавшаяся как образ жизни, веками служила средством консолидации и воспроизводства заметно отличного теоретического ландшафта, для которого характерны космическая и индивидуальная сила любви, восходящее движение, позволяющее человеку избавляться от насущных потребностей, приобретение и передача знания через интенсивные формы и тайные узы дружбы. Спор между любовью к женщинам и любовью к мальчикам – нечто большее, чем литературное состязание; однако это не конфликт двух форм полового желания, борющихся за первенство или за право на выражение: это столкновение двух форм жизни, двух способов стилизации своего желания и философских дискурсов, сопровождающих каждую из этих ставок.

2. Вслед за темой «природы» обе речи – Харикла и Калликратида – переходят к вопросу об удовольствии. К вопросу, который, как мы видели, всегда был затруднительным для осмысления педерастической практики в терминах дружбы, привязанности и благотворного воздействия одной души на другую. Заговорить с любителем мальчиков об «удовольствии» уже значит возразить против его позиции. Харикл хорошо это понимает. Он заводит эту тему ради изобличения – впрочем, традиционного – педерастического лицемерия: вы прикидываетесь учениками Сократа, влюбленными не в тела, но в души. Как же тогда получается, что вы гоняетесь не за старцами, полными мудрости, а за детьми, которые еще не научились уму-разуму? С чего бы, если речь о добродетели, любить, как это вышло у Платона, Федра, который предал Лисия, или, как у Сократа, нечестивого Алкивиада, врага своего отечества, жаждавшего сделаться тираном? Как ни крути, нужно отбросить претензии на любовь к душам и «снизойти» вместе с Хариклом к вопросу об удовольствии, чтобы сравнить на этом основании «практику мальчиков» с «практикой женщин».

Среди доводов, используемых Хариклом для различения этих двух «практик» и места, занимаемого удовольствием в каждой из них, первый касается возраста и мимолетности[406]. Женщина сохраняет свою привлекательность вплоть до порога старости, пусть даже ей приходится поддерживать ее своим богатым опытом. Мальчик же приятен лишь на мгновение. И Харикл противопоставляет тело женщины, которое, с ее густыми кудрями, ее всегда гладкой, «без единого волоска», кожей, остается предметом желания, телу мальчика, которое очень скоро обрастает волосами и надувается мышцами. Но из этого различия Харикл не заключает, как это часто делается, что мальчика можно любить лишь очень короткое время и совсем скоро приходится его бросать, забыв тем самым обо всех обещаниях неувядающей любви, какие могли быть ему даны. Наоборот, он говорит о ком-то, кто продолжает любить юношу старше двадцати лет: в таком случае тот гоняется за «двусмысленной Афродитой» и играет в этом отношении пассивную роль. Физические изменения внешности мальчиков приводятся здесь не как причина мимолетности чувств, а как мотив для инверсии половой роли.

Второй довод в пользу «женской практики» – взаимность[407]. Здесь, несомненно, начинается самая интересная часть речи Харикла. Первым делом он указывает на принцип, согласно которому человек, существо разумное, не создан для одинокой жизни. Но выводом из этого принципа оказывается не потребность в создании семьи или в принадлежности к городской общине, а невозможность «проводить свое время» в полном одиночестве и потребность в «дружелюбной общности» (φιλέταιρος κοινωνία), которая хорошие вещи делает еще более приятными, а тягостные – легче переносимыми. Идею именно такой роли совместной жизни мы регулярно встречаем в стоических трактатах о браке. Но здесь она прилагается к частной области физических удовольствий. Сначала Харикл упоминает о совместных обедах и пирах, за которые садятся вместе, потому что, согласно ему, разделяемые удовольствия более интенсивны. Затем он переходит к половым удовольствиям. С традиционной точки зрения мальчик, будучи пассивным – а значит, так или иначе поругаемым, подвергаемым насилию (ὑβρισμένος), – не может испытывать удовольствия; «никто не дойдет до такого безумия», чтобы говорить обратное; когда он перестает плакать и страдать, любовник становится ему в тягость и докуку. Любовник мальчика получает свое удовольствие и уходит; сам он удовольствия не дает. Совсем иначе обстоят дела с женщинами. Сначала Харикл приводит факт, а затем правило. В половом сношении с женщиной, утверждает он, имеет место «равный обмен наслаждением» и партнеры расходятся, подарив друг другу одинаковое количество удовольствия. Этому природному факту соответствует принцип поведения: хорошо не искать эгоистичного наслаждения (φιλαύτως ἀπολαῦσαι), не стараться забрать себе всё удовольствие, но разделять его, одаривая партнера такой же мерой удовольствия, какую получаешь сам. Конечно, эта взаимность удовольствия – уже достаточно известная тема, нередко поднимавшаяся в любовной или эротической литературе. Но здесь примечательно, как она используется и для «естественной» характеристики отношений с женщинами, и для определения правил поведения в афродисиях, и, наконец,