История сексуальности 3. Забота о себе - Мишель Фуко

и сексуальное воздержание совпадают по такой схеме на всём протяжении повествования, надо понимать, что речь идет не только о защите от посягательств извне. Такое сохранение девственности важно и внутри любовного отношения. Оба героя сохраняют себя друг для друга вплоть до момента, когда любовь и девственность обретают свой венец в браке. Причем добрачное целомудрие, которое сближало жениха и невесту духовно, пока в разлуке они подвергались испытаниям со стороны других, удерживает их друг от друга и заставляет воздерживаться даже тогда, когда после стольких превратностей они наконец оказываются вместе. Оставшись в пещере одни, предоставленные самим себе, Теаген и Хариклея «освободились ото всего, что могло бы мешать им, и беспрепятственно и всецело предались они объятиям и поцелуям. Позабыв обо всём, долго сидели они, обнявшись и как бы слившись воедино, насыщаясь еще непорочной и девственной любовью, смешивая потоки своих горячих слез, сочетаясь лишь чистыми поцелуями, ведь Хариклея, когда замечала возбуждение Теагена и его мужественность, удерживала его напоминаниями о данной клятве. Он сдерживал себя без труда и легко повиновался благоразумию: уступая любви, он побеждал вожделение»[429]. Подобную девственность, стало быть, не следует понимать как установку, противопоставленную любым половым отношениям, даже если они имеют место в браке. В куда большей степени она означает подготовительное испытание для этого союза, движение на пути к союзу, в котором ее роль будет исполнена. Любовь, девственность и брак образуют единое целое: двое любящих должны сохранять свою физическую неприкосновенность, но также и чистоту своих сердец вплоть до момента вступления в союз, который следует понимать не только в физическом, но также и в духовном смысле.

Так начинает развиваться новая эротика, отличная от той, которая отталкивалась от любви к мальчикам, пусть даже в них обеих играет важную роль воздержание от сексуальных удовольствий. Новая эротика организуется вокруг симметричного и взаимного отношения мужчины и женщины, вокруг высокой ценности, придаваемой девственности, и полного союза, в котором девственность обретает свое завершение.

Заключение

Вся моральная рефлексия о половой активности и связанных с нею удовольствиях в первые два века нашей эры свидетельствует, как кажется, об определенном усилении тенденций самоограничения и суровости. Врачи обеспокоены последствиями половой практики, охотно рекомендуют воздержание и называют девственность предпочительной в сравнении с использованием удовольствий. Философы осуждают всякие отношения, которые могут иметь место вне брака, предписывают строгую и неукоснительную супружескую верность. Наконец, любовь к мальчикам переживает своего рода доктринальное поражение в правах.

Значит ли это, что в складывающейся таким образом схеме мы должны уловить очертания будущей морали – той, которая обнаружится в христианстве, когда половой акт сам по себе будет рассматриваться как зло, его законность будет признаваться лишь в рамках брака, а любовь к мальчикам будет осуждена как противоестественная? Должны ли мы предположить, что некоторые авторы в греко-римском мире уже предчувствовали эту модель полового самоограничения, которая впоследствии получит юридическую оправу и институциональную опору в христианских обществах? Будь так, это значило бы, что у ряда склонных к суровости философов, составлявших изолированное меньшинство в мире, суровостью как будто не отличавшемся, возникли начатки другой морали, которой в последующие века суждено было принять еще более обязывающие формы и достичь практически всеобщей значимости.

Это важный вопрос, и с ним уже связана длительная традиция. Начиная с Ренессанса он прочерчивал – как в католицизме, так и в протестантизме – приблизительно одинаковые разделительные линии. По одну сторону были те, кто признавал существование определенной античной морали, близкой к христианству (это тезис трактата Юста Липсия «Manuductio ad stoicam philosophiam», который радикализировал Карл Барт, представив Эпиктета как настоящего христианина; позже тот же тезис возник и у католиков – у Жан-Пьера Камю и особенно у Жана-Мари де Бордо с его «Христианским Эпиктетом»•); по другую – те, для кого стоицизм представлял собой лишь одну из философий – конечно, приверженную добродетели, но неизгладимо языческую (например, Клод де Сомез среди протестантов, Антуан Арно-младший или Луи-Себастьян Тиллемон со стороны католиков). Дело, однако, не сводилось к тому, чтобы попросту перевести некоторых античных философов на почву христианской веры или уберечь последнюю от всякого языческого заражения; проблема заключалась и в установлении, каковы должны быть основания морали, прескриптивные элементы которой до определенного момента были, казалось бы, общими для греко-римской философии и христианской религии. Спор, разгоревшийся в конце XIX века, тоже не был чужд этой проблематики, хотя и фокусировался на вопросах исторического метода. Теодор Цан в своей знаменитой речи[430] не пытался сделать из Эпиктета христианина, а хотел лишь обратить внимание на присутствие в учении, определяемом в общем как стоическое, признаков знакомства с христианством и следов влияния последнего. Работа Адольфа Бонхёффера, ставшая ответом Цану[431], стремилась обосновать единство учения, исключив необходимость учитывать разноголосицу внешних влияний для объяснения отдельных его аспектов. Но вместе с тем имелась потребность выяснить, где искать основания морального императива и возможно ли отделить от христианства определенный тип морали, который долгое время с ним связывался. И очень похоже на то, что на протяжении всего этого спора его участники более или менее явно исходили из трех допущений: согласно первому, суть той или иной морали следует искать в элементах кодекса, которые она может содержать; согласно второму, философская мораль поздней Античности приблизилась к христианству благодаря своим суровым предписаниям, осуществив почти полный разрыв с предшествующей традицией; наконец, согласно третьему, сравнивать христианскую мораль с той, что могла подготовить ее у некоторых философов Античности, нужно исходя из присутствующего у этих философов акцента на возвышенность и чистоту.

Однако едва ли возможно на этом и закрыть вопрос. Для начала нужно помнить о том, что не в философии имперской эпохи были впервые очерчены принципы суровости в половой сфере. В греческой мысли IV века до нашей эры встречаются, пожалуй, не менее требовательные формулировки. В конце концов, половой акт с очень давних пор, как мы видели, воспринимался как нечто опасное, трудно контролируемое и затратное; и довольно давно возникла потребность найти точную меру его допустимого применения и подчинить его тщательно расписанному режиму. Платон, Исократ, Аристотель, каждый по-своему и по разным причинам, рекомендовали по меньшей мере некоторые формы супружеской верности. Любовь к мальчикам могла оцениваться весьма высоко, но и для нее воздержность объявлялась необходимым условием, чтобы она могла сберечь возложенную на нее духовную ценность. Таким образом, забота о своем теле и здоровье, отношение к женщине и браку, отношения с мальчиками – всё это уже на протяжении долгого времени мотивировало разработку довольно суровой морали. И в известной степени строгость в половом вопросе, которую мы встречаем у философов первых веков нашей эры, укоренена в этой