История сексуальности 3. Забота о себе - Мишель Фуко

И всё же было бы неверно усматривать в этих рефлексиях о половом удовольствии только лишь продолжение древней медицинской и философской традиции. Конечно, нельзя отрицать, что в мысли первых веков нашей эры, столь явно одержимой классической культурой, содержалась доля тщательно поддерживаемой преемственности и сознательного стремления оживить былое: философия и мораль эллинистической эпохи изведали то, что Анри-Ирене Марру называл «долгим летом». Но несомненны и некоторые ощутимые модификации: они мешают воспринимать этику Музония или Плутарха просто как некий перепев уроков Ксенофонта, Платона, Исократа или Аристотеля, а равно и видеть в советах Сорана или Руфа Эфесского лишь вариации принципов, сформулированных Гиппократом или Диоклом.

В том, что касается диететики и проблематизации здоровья, изменение характеризовалось усилившейся тревогой, более широким и детальным определением корреляций между половым актом и телом, повышенным вниманием к амбивалентности эффектов и беспокоящих последствий половой активности. И это не просто рост озабоченности телом; это также изменение в отношении к половой активности и в настороженности всем тем, что связывает ее с болезнями и злом. В том, что касается женщины и проблематизации брака, перемены выразились прежде всего в валоризации супружеской связи и того дуального отношения, которое лежит в ее основе; правильное поведение мужа, умеренность, которую он должен себе предписать, обосновываются теперь не просто статусными соображениями, но самой природой этой связи, ее универсальной формой и взаимными обязательствами, которые из нее вытекают. Наконец, в отношениях с мальчиками необходимость воздержности всё меньше воспринимается как способ придать определенным формам любви наивысшую духовную ценность и всё больше – как признак внутренне присущей этой любви ущербности.

Во всех этих модификациях тем, воспринятых из прошлого, можно уловить черты развития особого искусства существования, подчиненного заботе о себе. Это искусство себя уже не фокусируется на эксцессах, которые захватывают нас и которые нужно подчинить своей власти, чтобы суметь осуществлять свою власть над другими; оно всё больше подчеркивает уязвимость индивида в отношении различных зол, к которым может привести половая активность; оно подчеркивает также необходимость подчинить эту деятельность некой универсальной форме, которой мы оказываемся связаны и которая для всех людей положена как природой, так и разумом. Кроме того, это искусство себя придает большое значение всем практикам и всем упражнениям, с помощью которых можно сохранять контроль над собой и в конечном счете достичь чистого наслаждения собой. В основе этих изменений половой этики лежит отнюдь не усиление форм запрета, а развитие искусства существования, сосредоточенного на вопросе о себе самом, о своей зависимости и независимости, о своей универсальной форме и о связи, которую можно и дóлжно установить с другими, о процедурах, посредством которых ты сам осуществляешь контроль над собой, и о способе, каким ты можешь установить над собой полную власть.

И как раз в таком контексте возникает двойной феномен, характеризующий эту этику удовольствий. С одной стороны, требуется более активное внимание к половой практике, к ее воздействиям на организм, к ее месту в браке и к исполняемой ею там роли, к ее ценности и к ее трудностям в отношениях с мальчиками. Но в то же самое время, когда на ней всё больше заостряется внимание и интерес к ней всё возрастает, она всё чаще воспринимается как опасная, как способная подорвать выстраиваемое нами отношение к самим себе; всё более необходимым кажется не доверять ей, контролировать ее, ограничивать ее, по возможности, исключительно брачными отношениями – пусть даже ценой того, что в результате она нагружается в этих супружеских отношениях повышенной значимостью. Проблематизация и тревога, изучение и бдительность неразрывно переплетаются. Всем этим движением моральной, медицинской и философской рефлексии предлагается, таким образом, особый стиль сексуального поведения; он отличается от того стиля, что был очерчен в IV веке до нашей эры, но отличается и от того, который будет найден со временем в христианстве. Половая активность увязывается в нем со злом по своей форме и своим эффектам, но не есть зло сама по себе и по существу. Свое естественное и рациональное осуществление она находит в браке, однако брак не является (если исключить отдельные случаи) формальным и необходимым условием для того, чтобы она перестала быть злом. Она с трудом находит себе место в любви к мальчикам, но такая любовь не осуждается из-за этого как противоестественная.

Таким образом, по мере оттачивания искусств жизни и заботы о себе вырисовываются некоторые правила, которые кажутся достаточно близкими тем, что будут сформулированы в позднейших системах морали. Но эта аналогия не должна вводить в заблуждение. Будущие системы морали установят другие модальности отношения к себе: характеристику этической субстанции исходя из смертного удела, грехопадения и зла; подчинение в форме послушания всеобщему закону, который в то же время есть воля личного бога; тип труда над собой, подразумевающий расшифровку души и очистительную герменевтику желаний; способ этического самоосуществления с выраженным оттенком самоотречения. Пусть элементы кодекса, касающиеся экономии удовольствий, супружеской верности и отношений между мужчинами, останутся в этих системах морали аналогичными, они будут основываться на коренным образом переработанной этике и на другом способе конституировать самого себя в качестве морального субъекта своего сексуального поведения.

Антилл Медик

Цит. по Орибазию (Bussemaker U. C., Daremberg Ch. V. Œuvres d’Oribase. T. 1–3). 104

Антипатр из Тарса

Цит. по: Stobée. Florilegium / éd. A. Meinecke. Leipzig, 1860–1863. T. III. P. 11–15 [Стобей. Флорилегий. 4.22a.25 (4.507–512 по Хенсе) = фр. 63 по фон Арниму (SVF 3.254–257)]. 162

Апулей

Du dieu de Socrate / texte et trad. fr. par J. Beaujeu. Paris: Les Belles Lettres, 1973 (рус. пер.: О божестве Сократа / пер. А. Кузнецова // Апулей. Метаморфозы и другие сочинения. М.: Художественная литература, 1988. С. 335–349). 47, 49

Аретей Каппадокийский

Traité des signes, des causes et de la cure des maladies aiguës et chroniques / trad. fr. par L. Renaud. Paris: Ed. Lagny, 1834. 114, 115, 117, 121

Аристид Ритор

The Roman Oration / Greek text // J. H. Oliver. The Ruling Power: A Study of the Roman Empire in the Second Century after Christ through the Roman Oration of Aelius Aristides // Transactions of the American Philosophical Society N.S. 43.4. 1953. P. 982–991 (рус. пер.: Похвала Риму / пер. С. Межерицкой под ред. М. Гаспарова // Элий Аристид. Священные речи. Похвала Риму. М.: Ладомир; Наука, 2006. С. 125–164). 91

Аристотель

L’Éthique à Nicomaque / trad. fr. par R.-A. Gauthier et J.-Y. Jolif. Louvain: Publications universitaires; Paris: Béatrice-Nauwelaerts, 1970; The Nicomachean Ethics / text and Engl. transl. by H. Rackham. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1926 (Loeb Classical Library) (рус. пер.: Никомахова этика / пер. Н. Брагинской