История сексуальности 3. Забота о себе - Мишель Фуко

«цветка юности» и наконец достигает цели[420]. Ни для Феомнеста, ни, безусловно, для автора текста это описание не означает отрицания какой-то недопустимой практики. Это напоминание о том, что невозможно удержать афродисии – не прибегая к теоретическим ухищрениям, не выдерживающим критики, – вне пространства любви и ее оправданий. Ирония Псевдо-Лукиана – это не способ осудить удовольствие, которое можно получить с мальчиками и о котором он говорит с улыбкой. Это радикальное возражение в адрес старинной аргументации греческой педерастии, которая, чтобы иметь возможность осмыслять, формулировать, высказывать и обосновывать эту любовь, всячески отмахивалась от явного присутствия в ней физического удовольствия. Псевдо-Лукиан не говорит, что любовь к женщинам лучше. Но он показывает фундаментальную слабость любого дискурса о любви, который не находит места для афродисий и отношений, которые в них завязываются.

VI. III. Новая эротика

В эпоху, когда становится ясно, что рефлексия о любви к мальчикам обнаруживает свою бесплодность, можно видеть, как на передний план выходят элементы новой эротики. Ее привилегированное место – не в философских текстах, и не у любви к мальчикам подхватывает она свои основные темы. Она развивается, отталкиваясь от отношений между мужчиной и женщиной, и находит выражение в романических повествованиях, главные примеры которых из числа дошедших до нас – это приключения «Херея и Каллирои», описанные Харитоном Афродисийским, история «Левкиппы и Клитофонта», переданная Ахиллом Татием, а также «Эфиопика» Гелиодора. Остается, правда, много неясностей, касающихся условий возникновения этой литературы и обретения ею успеха, датировки составляющих ее текстов, ее возможного аллегорического и духовного значения[421]. Но всё равно в этих длинных повествованиях, насыщенных бесчисленными перипетиями, мы можем выявить некоторые темы, которыми впоследствии будет отмечена эротика нового типа, как религиозная, так и светская: наличие «гетеросексуального» отношения, отмеченного мужским и женским полюсами; требование воздержания, ориентированного в большей степени на девственную непорочность, чем на политико-вирильное господство над желаниями; наконец, исполнение и вознаграждение этой чистоты в союзе, имеющем форму и ценность духовного брака. Если принять это во внимание, то при всём возможном влиянии платонизма на эту эротику видно, что она далеко ушла от той, которая поднимала на щит прежде всего умеренную любовь к мальчикам и ее совершенную форму – долгую прочную дружбу.

Конечно, любовь к мальчикам не пропадает полностью из этой романической литературы. Она, очевидно, занимает важное место в повествованиях Петрония или Апулея, которые свидетельствуют о распространенности и очень широком признании данной практики. Но она присутствует и в ряде текстов, где в центре внимания девство, помолвка и свадьба. Так, ее представляют, причем в весьма позитивном ключе, два персонажа «Левкиппы и Клитофонта»: Клиний, который пытается отговорить от брака собственного любовника, тем не менее подает герою повести отличные советы, чтобы тот преуспел в любви к девушкам[422]; Менелай, в свою очередь, выдвигает милую теорию мальчишеского поцелуя: не утонченный, не мягкий, не распутный, как поцелуй женщин, он подсказан не искусством, а природой; сгустившийся в губы нектар – вот что такое бесхитростный поцелуй мальчика в гимнасии[423]. Но всё это лишь эпизодические и маргинальные темы; основным предметом повествования любовь к мальчику нигде не становится. Весь фокус внимания сосредоточен на отношении девушки и юноши. Это отношение всегда начинается с откровения, внезапно поражающего обоих и заставляющего их полюбить друг друга с равной силой. Но, кроме как в романе Харитона Афродисийского «Херей и Каллироя», любовь эта не обращается тотчас в союз между ними: в текстах разворачивается долгая серия приключений, которые разлучают двух молодых людей и до самого последнего момента препятствуют и браку между ними, и консумации удовольствия[424]. Приключения насколько возможно симметричны: всё, что происходит с одним персонажем, находит соответствие в превратностях, которые встречает другой, что позволяет им выказать одинаковую отвагу, выдержку и верность. Ведь главный смысл этих приключений и их способность поддерживать интерес к повествованию до самой развязки связаны с тем, что во всех этих превратностях оба персонажа строго соблюдают взаимную сексуальную верность – собственно верность в случае, когда они уже поженились, как Херей и Каллироя, или девственность в других повествованиях, где приключения и невзгоды настигают их после открытия ими своей любви, но до свадьбы. И эту девственность следует понимать не просто как воздержание, к которому обязывает помолвка. Это определенный жизненный выбор, который в «Эфиопике» даже предшествует приходу любви: Хариклея, старательно наставляемая своим приемным отцом в поиске «лучших образов жизни», поначалу отказывалась допускать и мысль о браке. Отец даже жаловался на это, после того как предложил ей достойного кандидата: «Ни ласками, ни обещаниями, ни разумными доводами не мог я склонить ее, и, что тяжелее всего, она воспользовалась против меня, как говорится, моими же крыльями: ту опытность в разнообразных рассуждениях, которой я ее научил, чтобы подготовить к выбору наилучшей жизни, она применяет для восхваления девственности, сближая ее с блаженством бессмертных»[425]. Симметричным образом и Теаген никогда не имел никаких отношений с женщиной: «…всегда он испытывал презрение к женскому полу, к самому браку и к любви, когда слышал об этом рассказы, – пока, наконец, красота Хариклеи не обличила, что не от природы был он так сдержан, но просто до вчерашнего дня не встречал еще женщины, достойной его любви»[426].

Как мы видим, девственность – не просто воздержание, предваряющее половую практику. Это выбор, стиль жизни, высокая форма существования, которую герой выбирает из заботы о самом себе. Когда самые необычайные превратности разлучат двух героев и подвергнут их тяжелейшим опасностям, самой серьезной из них окажется, конечно, опасность сделаться мишенью сексуального вожделения других. А наивысшим испытанием и для их собственного достоинства, и для их взаимной любви станет необходимость любой ценой воспротивиться подобным поползновениям ради спасения этой принципиальной девственности. Принципиальной для их отношения к самим себе и принципиальной для отношения к другому. Так разворачивается роман Ахилла Татия – своеобразная одиссея двойной девственности. Она подвергается опасности, посягательствам, подозрениям, очернениям, она сберегается – за вычетом небольшой уважительной оплошности, которую позволяет себе Клитофонт, – и наконец подтверждается и удостоверяется своего рода божьим судом, который позволяет воздать Левкиппе должное: «…она осталась такой же, какой ты отпустил ее из Византия. Если и по сей день мне не удалось добиться от нее того, ради чего мы бежали, то хвалить за это надо не меня, а ее. Она сохранила девственность в разбойничьем стане и одержала победу над самым опасным разбойником»[427]. А о самом себе Клитофонт симметричным образом говорит: «…подобно тебе, и я сохранил до сих пор свою девственность, если такое понятие уместно в отношении мужчин»[428].

Но хотя любовь