История сексуальности 3. Забота о себе - Мишель Фуко

ему ароматов – приятнее всех женских притираний запах пота отроческого тела»[416]. В контраст лживым приманкам женского туалета Калликратид приводит образ мальчика, не заботящегося ни о каких ухищрениях: чуть свет он вскакивает с ложа и умывается чистой водой; не надо ему ни зеркала, ни гребня; набросив на плечо хламиду, он спешит в школу; в палестре упражняется активно, до пота, затем – короткое купанье; усвоив далее уроки мудрости, которые ему преподают наставники, он наконец и засыпает быстро, вкушая заслуженный отдых от дневных трудов.

Кому же не захочется всю свою жизнь провести рядом с таким вот мальчиком, не знающим обмана?[417] Ведь как хорошо «сидеть вот так, напротив друга, и слушать близко его сладостную болтовню <…> и быть сообщником его во всём, что б он ни делал». Такое мудрое удовольствие не ограничено лишь мимолетным временем юности; объект его – не физическая прелесть, которая блекнет, оно может продлиться всю жизнь: старость, болезнь, смерть, даже гробница – всё может быть сообща, чтобы «даже безгласный прах мой не разлучать с прахом любимого». Конечно, перед нами известный сюжет: дружба, которая завязывается на основе юношеской любви и продолжается в виде прочной мужской привязанности всю жизнь до самой смерти. Этот пассаж из Псевдо-Лукиана представляется вариацией на одну из тем, развитых в «Пире» Ксенофонта. Идеи там те же, изложены в аналогичном порядке и в очень похожих выражениях: удовольствие смотреть друг на друга, приязненная беседа, общие чувства в радости и беде, забота о другом, когда тот заболевает, – благодаря всему этому двое друзей «любят эту дружбу и доживают до старости с нею»[418]. В тексте Псевдо-Лукиана особенно подчеркивается один важный момент, касающийся такой дружбы, переживающей отроческие годы: речь идет о формировании связи, для которой характерно совершенное равенство или полная обратимость, так что уже нет возможности различить роли эраста и эромена. Так было, утверждает Калликратид, с Орестом и Пиладом, о которых – как и об Ахилле и Патрокле – традиционно задавались вопросом, кто же из них двоих был любовником, а кто – любимым. Орест, по-видимому, был любимым; но по прошествии времени, когда приходит испытание – друзья должны решить, кто из них двоих примет смерть, будучи предан закланью, – любимый ведет себя как любовник•. Это следует воспринимать как образец. Именно таким образом, говорит Калликратид, должна преобразиться ревностная и серьезная любовь, питаемая к юному мальчику (пресловутый σπουδαῖος ἔρως): она должна перейти в мужественную форму (ἀνδροῦσθαι) с вступлением юноши в разумный возраст. В этой возмужалой привязанности прежний любимый воздает «былому любовнику ответною любовью», так что и распознать становится трудно, «который из двоих эраст»; «привязанность того, кто любит, передается к нему обратно от любимого, как образ, отраженный от зеркала»[419].

Возврат любимым полученной им от любовника привязанности всегда был частью педерастической этики, принимая самые разные формы: помощь другу в беде, забота о нем в старости, сопровождение его по жизни, готовность принять смерть вместо него. Но настойчивость, с какой Псевдо-Лукиан подчеркивает равенство двух любящих, и использование им выражений, какими обычно характеризуется супружеская взаимность, по-видимому, указывают на его стремление подогнать мужскую любовь под стандарты жизни вдвоем, как она описана и предписана моделью брака. Перебрав всё, что есть простого, естественного и неподдельного в теле молодого человека, и таким образом установив «истинность» удовольствия, которое он способен обеспечить, автор текста затем соотносит возникающую духовную связь не с педагогическим воздействием, не с образовательным эффектом этой привязанности, а всецело с точной взаимностью равного обмена. Насколько в этой речи Калликратида явственен контраст описаний мужского и женского тел, настолько же этика совместной жизни указывает в ней, судя по всему, на сближение мужской привязанности с супружескими узами.

Есть, однако, одно существенное отличие. Хотя любовь к мальчикам определяется как единственная, в которой могут сочетаться добродетель и удовольствие, это удовольствие нигде не характеризуется как половое. Всё так: очарование его юного тела, свободного от грима и обмана, его упорядоченной и целомудренной жизни, дружеских бесед, возвращенной привязанности. Но в тексте однозначно уточняется: свое ложе мальчик «не разделяет ни с кем»; по пути в школу он, потупив взор, ни на кого не смотрит; вечером, устав от дневных трудов, сразу засыпает. И влюбленным в таких мальчиков Калликратид дает категорический совет: оставайтесь настолько же целомудренны, как Сократ, когда он возлежал рядом с Алкивиадом; подходите к мальчикам с благоразумием (σωφρόνως); не расточайте долгой привязанности ради мимолетного удовольствия. И как раз этот урок будет учтен, когда по окончании дискуссии Ликин с ироничной торжественностью присудит награду: она достанется речи, воспевшей любовь к мальчикам, поскольку такая любовь – удел «философов» и поскольку она скрепляет узы «святой и непорочной дружбы».

Итак, спор между Хариклом и Калликратидом заканчивается «победой» любви к мальчикам. Эта победа не выходит за рамки традиционной схемы, в которой философам приписывается педерастия, уклоняющаяся, однако, от физического удовольствия. И в то же время эта победа не только оставляет всем право жениться, но и вменяет брак в обязанность (согласно формуле, встречавшейся нам у стоиков: παντάπασι γαμητέον). В сущности, она представляет собой синкретический вывод, дополняющий всеобщность брака привилегией любви к мальчикам, присуждаемой тем – а именно философам, – кто способен на «совершенную добродетель». Но не следует забывать, что этот спор, традиционный и риторический характер которого отмечается в самом тексте, встроен в другой диалог – Ликина с Феомнестом, который спрашивает, какую любовь из двух ему выбрать, если обе влекут его в равной мере. И вот Ликин передает ему «вердикт», вынесенный им Хариклу и Калликратиду. Но Феомнест тут же начинает иронизировать: в чем же, собственно, было существо спора и что именно склонило победу на сторону педерастической любви? Та побеждает, потому что связана с философией, с добродетелью и, стало быть, с исключением физического удовольствия. Так нужно поверить, что в такой манере и любят на самом деле мальчиков? Феомнест не приходит в негодование, как Харикл, от лицемерия подобных предположений. Если поборники любви к мальчикам, чтобы связать удовольствие и добродетель, требовали от нее отсутствия всякого полового акта, то Феомнест восстанавливает в правах как подлинное разумное основание этой любви всё богатство физических контактов, поцелуев, ласк и сексуального удовлетворения. Не можете же вы заставить нас поверить, говорит он, что всё удовольствие от этого отношения – в том, чтобы глядеть друг другу в глаза и услаждаться беседами? Созерцание, конечно, приятно, но это только первая ступень. Далее – прикосновение, зажигающее желание во всём теле. Потом поцелуи, сначала робкие, но чем дальше, тем более жадные. И рука тем временем не остается без дела: скользит под одежду, слегка сжимает груди, спускается вдоль упругого живота, касается