История сексуальности 3. Забота о себе - Мишель Фуко

«Пире семи мудрецов», где вопрос о половых наслаждениях рассматривается в связи с двумя другими физическими удовольствиями, с которыми они часто ассоциируются: опьянением и музыкой. Один из собеседников – Мнесилох – обращает внимание на то, что во всяком искусстве и умении дело состоит не в обращении с орудиями и материалами, но в том, что хотят сделать: ἔργον архитектора – не в глине, которую он замешивает, а в храме, который он строит; дело Муз, когда они берутся за лиру или флейту, – «воспитание нравов, а не умиротворение страстей»[355]. Таким же образом и точно так же, как дело Диониса не сводится к испитию пьянящего вина, дело Афродиты (τῆς Ἀφροδίτης ἔργον) не сводится к простому соитию и совокуплению (συνουσία, μεῖξις) тел, но состоит во взаимном дружелюбии (φιλοφροσύνη), влечении (πόθος), общении (ὁμιλία) и близости (συνήθεια). Секс в супружеской жизни должен служить орудием для формирования и развития симметричных и обоюдных аффективных отношений; по словам Плутарха, «Афродита – творец взаимной приязни и дружбы (ὁμοφροσύνης καὶ φιλίας δημιουργός) между мужчинами и женщинами, поскольку, соединяя в удовольствии тела их, она в то же время связывает и сплавляет их души»[356].

Эти советы могут показаться достаточно примитивными, но они фигурируют среди первых шагов на долгом пути истории кодификации нравственных отношений между супругами в двойственной форме общей рекомендации проявлять сдержанность и сложного для усвоения урока аффективной коммуникации через посредство половых удовольствий.

* * *

«Монополистический» принцип: никаких половых отношений вне брака. Требование «дегедонизации»: половые контакты между супругами не должны подчиняться экономике удовольствия. Прокреативное целеполагание: своей целью они должны иметь произведение потомства. Вот три фундаментальные черты, характеризующие этику супружеской жизни, которую развили в начале имперской эпохи некоторые представители нравственной философии и разработка которой многим обязана позднему стоицизму. Впрочем, эти черты свойственны не ей одной: похожие требования можно обнаружить в правилах, которые Платон вменяет гражданам своего государства; их можно встретить в дальнейшем среди требований, предъявляемых церковью к семейной паре добрых христиан. Будучи чем-то гораздо бо́льшим, чем некое новшество стоического ригоризма, гораздо бо́льшим, чем некий проект, свойственный лишь нравственной философии своей эпохи, эти три принципа столетиями очерчивали роль, какую стремились отводить браку, фокусируясь на половой строгости в брачных отношениях.

Но постоянство этих трех принципов не должно внушать мысли об их безусловном и непременном тождестве в разные периоды. Определенная, более или менее стоическая по характеру, этика имперской эпохи была не просто передаточным звеном, доносившим от платоновской утопии и далее до христианства кодекс «монополистического» брака, предназначенного для продолжения рода и подозрительного по отношению к удовольствию. Она сообщила этому кодексу ряд особых модуляций, производных от форм, какие приняло в то время развитие культуры себя.

Для начала следует отметить, что у Платона требование интегрировать всякое половое удовольствие в структуру брака одним из главных своих обоснований имело необходимость обеспечить город детьми, в которых он нуждается, чтобы выжить и сохранить силу. В христианстве же связь между половыми отношениями и браком будет обосновываться тем фактом, что сам по себе секс несет в себе признаки грехопадения и зла и только брак может придать ему законность, о которой к тому же еще неизвестно, снимает ли она вину с секса полностью. А у Музония, Сенеки, Плутарха или Гиерокла – пусть и соображения пользы играют свою роль, и недоверие к порывам удовольствия очень явственно – связь между браком и афродисиями устанавливается по существу не через объявление примата социальных и политических целей брака и не через постулирование изначального и внутренне присущего удовольствиям зла, а через утверждение естественной, разумной и сущностной сопринадлежности брака и афродисий. Можно сказать, с поправкой на позиционные различия и доктринальные варианты, что монополия на секс, которой добиваются для брака в этой форме этики, тяготеет не столько к «внешним» выгодам брака или к «внутренней» негативности удовольствия, сколько к попытке свести воедино ряд отношений – союз двух половых партнеров, дуальную связь супругов и социальную роль семьи, – стараясь при этом достигнуть насколько возможно полного совпадения с отношением к себе.

Здесь мы подходим к еще одному важному отличию. Обязанность сохранять использование удовольствий в рамках брака была также – для Платонова стражника, Исократова вождя или Аристотелева гражданина – способом реализации владения самим собой, владения, которого с необходимостью требует статус человека или власть, которую он должен исполнять в городе. Принцип неукоснительной супружеской верности в христианском пастырстве станет безусловным долгом для всякого, кто заботится о своем спасении. В этике же, о которой мы говорим – вдохновленной стоицизмом, – половые удовольствия должны ограничиваться рамками брака и соответствовать его целям для того, чтобы удовлетворять собственным требованиям отношения к себе, не наносить ущерба тому, чем мы являемся по природе и по сути, и чтить самого себя как разумное существо. Конечно, этот принцип, который даже для мужчин стремится исключить всякую половую связь вне брака и дозволяет таковую лишь для четко определенных целей, станет одной из отправных точек для последующей «юридификации» супружеских отношений и половой практики; половая активность женатого мужчины, как и замужней женщины, будет рисковать – по крайней мере, в принципе – подпасть под действие закона; и даже в пределах брака определенный кодекс будет оговаривать, что разрешено и что запрещено делать, хотеть и даже думать. Но эта юридификация – которая впоследствии станет столь очевидной – связана с христианским пастырством и его особой структурой. А в текстах рассматриваемого периода, пусть даже подробнейшим образом описывающих жизнь пары, как те, что вышли из-под пера Плутарха, предлагается не регламентация для разграничения дозволенного и запретного, а некий способ существования, стиль отношений; этика брака и советы, касающиеся супружеской жизни, – это универсально действующие принципы и одновременно правила для тех, кто хочет придать своему существованию достойную и прекрасную форму. Это не связанная законом универсальность некой эстетики существования, которую в любом случае практикуют лишь немногие.

Осупруживание разных половых активностей, которое стремилось локализовать законность в узких пределах брака, имело очевидным следствием явное ограничение этих активностей (по крайней мере для мужчины, ведь для замужней женщины такое ограничение действовало уже давно). Мало того, требование оторвать практику удовольствий от гедонистического целеполагания повлечет за собой внутреннюю дисквалификацию половой активности как таковой. Но в то же время надо понимать, что эти ограничения и эту дисквалификацию сопровождал другой процесс, а именно повышение ценности и значения половых отношений внутри брака. Действительно, с одной стороны, внутрибрачные половые отношения – уже не просто следствие и проявление какого-либо права; они должны включаться в целую связку сопряженных отношений – привязанности, нежности и взаимности. А с другой стороны, удовольствие, пусть оно и должно быть устранено как цель, в