Российские солдаты-мусульмане в германском плену в годы Первой мировой войны (1914–1920) - Искандер Аязович Гилязов

Уже первые упоминания об О. Кади в официальной документации доказывают, что его кандидатура на роль имама и пропагандиста изначально была неудачной.

7 октября 1915 г. К.-Э. Шабингер сообщал О. фон Везендонку о некоторых своих сомнениях относительно кандидатуры Кади, так как последний «владеет арабским языком примерно так, как немецкий католический священник — латинским». Одновременно чиновник успокоил своего коллегу: «Поскольку в Вайнбергском лагере ему предстоит говорить речи на татарском языке с декламацией арабских молитв и отрывков из Корана, в принципе не имеет особого значения, сможет ли он произнести речь на арабском языке»[506].

8 октября 1915 г. тот же Шабингер сообщал О. фон Везендонку, что О. Кади написал на турецком языке статью о своём путешествии из Стамбула в Берлин. После проверки выяснилось, что статья написана «в наивном детском стиле» и потому внимания не заслуживает. «Но, учитывая твёрдое пожелание автора, она будет опубликована в газете „Тасфир-и эфкяр“, — подчеркнул Шабингер и высказался против дальнейшего распространения этой статьи через немецкое посольство в Стамбуле»[507].

Критический настрой О. Кади по отношению к своему предшественнику Г. Ибрагиму был замечен практически сразу — 9 октября Шабингер сообщал в письме О. фон Везендонку, что О. Кади во время встречи сделал несколько шутливых, но также и сатирических замечаний в адрес «старика» (имелся в виду почтенный возраст Г. Ибрагима). Он находил, что О. Кади «с облегчением» воспринял отъезд Г. Ибрагима. Однако следующее наблюдение Шабингера уже никак не подтвердилось дальнейшим развитием ситуации: «Мне кажется, что с шутливым и любезным стилем Османа Кади можно добиться большего с военнопленными, чем с сильно русифицированным шейхом Абдуррешидом»[508].

12 октября О. Кади написал письмо К.-Э. Шабингеру, в котором подверг резкой критике татарского пропагандиста А. Мустакимова «за его вмешательство в религиозную пропаганду» самого О. Кади — будто бы Мустакимов уже дважды выступил в мечети против него. Автор письма настоятельно просил в течение одного-двух дней перевести сотрудника в другой лагерь[509].

Руководителю СИпВ пришлось изрядно поломать голову после получения этого письма, тем более что З. Эфендиев сообщил ему дополнительно, что 12 октября в лагере царило «большое беспокойство и волнение, и не из-за неприятия Мустакимова, а из-за фанатичных действий новых татарских агитаторов. В то время как шейх Абдуррешид был либеральным человеком, вновь прибывшие показали себя в высшей степени консервативными и нетерпимыми». К.-Э. Шабингер, на которого О. Кади не произвёл впечатления консерватора, тем не менее был очень обеспокоен сложившейся ситуацией[510]. И всё же каких-либо резких изменений после получения обвинений от О. Кади сделано не было. Взаимоотношения между последним и А. Мустакимовым оставляли и дальше желать лучшего.

25 октября 1915 г. О. Кади в сопровождении турецкого дипломата Шефки-бея пришёл в СИпВ и буквально выдвинул ультиматум — теперь его не устраивал не только Мустакимов: «Эфендиева и Сафарова от ведения пропаганды отстранить, потому что они для этой работы не подходят, хотя бы потому, что они кавказцы. Мустакимова от работы отстранить, потому что он отрицательно высказывался об Османе Кади перед военнопленными». На что ему ответили дипломатично: «Эфендиев в ближайшем будущем сосредоточится на непосредственной работе в СИпВ, вопрос относительно Сафарова будет обсуждён. По остальным вопросам Осман Кади может обратиться более детально к Харальду Козаку»[511].

В отчёте коменданта Бёлау от 26 октября 1915 г. О. Кади был назван «неподходящим для своей должности»[512]. В более позднем, январском отчёте 1916 г. комендант нашёл и другое определение для О. Кади — он «никаким образом не смог завоевать доверие пленных»[513].

29 октября 1915 г. исключительно красноречивый документ вышел из-под пера Х. Козака, как раз после двухчасовой беседы с О. Кади[514]. Он даёт нам возможность более детально представить психологическую обстановку и взаимоотношения между пропагандистами в лагере, которые складывались далеко не просто. Немецкие чиновники очень ясно понимали, какие последствия могут иметь эти конфликты и пытались погасить их не слишком решительными мерами.

Далеко не однозначно в данном письме уже характеризуется З. Эфендиев. Хотя Х. Козак, по его словам, не мог ничем подтвердить выдвинутые против него обвинения, он всё же считал, что характер Эфендиева таков, что он вполне мог оказаться интриганом и клеветником. Хотя тут же добавляет, что для О. Кади вполне обычно выдвинуть обвинения, но ничем конкретным их не подтверждать. Относительно обвинения против Ш. Сафарова Х. Козак видел только одно объяснение: тот был шиитом, а О. Кади к шиитам относился исключительно враждебно. Х. Козак прояснил и дальнейшее положение З. Эфендиева — «исходя из других соображений, ещё раньше было принято решение, что он более не будет работать в лагере». Ш. Сафаров же продолжал работать в качестве учителя, и каких-либо нареканий против него у руководства лагеря не было.

По словам Х. Козака, обвинения в адрес А. Мустакимова О. Кади «носили очень общий характер: будто бы Мустакимов социал-демократ, работает против него и тем самым наносит большой вред. Для меня совершенно ясно, что ортодоксально-реакционное мышление Османа Кади вступило в конфликт с либеральным образом мыслей Мустакимова» — удивительно яркая констатация! Козак сравнивал Кади с Г. Ибрагимом, который дружески был расположен к другим людям, «у Кади же подобный такт напрочь отсутствует, он, к сожалению, вступил в конфликт с современными татарами, что очень вредит делу пропаганды».

Представитель СИпВ отметил, что во время беседы убеждал в этом О. Кади: «Положение в исламе требует сегодня объединения всех мусульман. В наших глазах хорош каждый мусульманин, готовый пролить кровь за халифа». В конце документа Х. Козак отметил, что О. Кади очень оскорбительно отозвался и о Г. Ибрагиме, назвав его лжецом и интриганом…

31 октября 1915 г. неутомимый Кади сочинил новые обвинения в адрес своих коллег, адресовав их коменданту Вайнбергского лагеря Бёлау[515]. «Все военнопленные в нашем лагере — мусульмане, и все говорят на одном языке. Однако учителя Сафаров и Эфендиев вообще не говорят по-татарски, а только постоянно по-русски, поэтому я даже не в состоянии определить, к какой религии они принадлежат, быть может, они грузины или армяне. К этим людям я не имею никакого доверия». Понятно, что «досталось» и А. Мустакимову: «Мустакимов постоянно выступает против нашей пропаганды и пытается убедить людей в мечети не обращать внимания на мои слова». Не был обделён вниманием и Г. Ибрагим, которого на тот момент уже не было в лагере: «Своей деятельностью он хочет создать впечатление иллюзорности моей деятельности, чтобы показать,