Горький хлеб - Дмитрий Чайка

Тела убитых не забирали так долго, что Марк сделал это сам. Взял телеги и приказал погрузить убитых налетчиков. Их оказалось человек сорок, включая тех, кто умер от ран. Их похоронили на кладбище у Соляной дороги.

Воины, как водится, начали безобразничать. Завизжали обиженные женщины, затрещали двери взломанных лавок. И тогда горожане забросали воинов черепицей и снова выставили баррикады. А на следующий день за Марком пришли. Ему вежливо приказали явиться на Капитолий. Сам префект города приказал.

* * *

— Пекарь Марк, сын Тита, признаешь ли ты, что призывал к возмущению чернь Субуры? Признаешь ли ты, что твои действия привели к кровопролитию и смертям.

— Нет, господин, — ответил Марк.

Он стоял перед лицом префекта Петрония Максима и совершенно некстати думал сейчас не о своей шкуре, а о том, что видит перед собой будущего императора, виновника смерти Аэция. Из-за него вандалы разорили Рим. Вопросы задает нотарий, а сам префект сидит молча, сохраняя каменное выражение на гладком, почти юношеском лице. Ему всего двадцать пять, и он не работал в своей жизни ни дня. Пекарь в двадцать пять может выглядеть на сорок.

— Для чего ты вооружил чернь?

— У нас нет оружия, господин, — ответил он. — Мы отстояли свои дома и церкви с помощью камней и палок. На наших улицах не было стражи. Пришлось драться самим.

— Люди говорят, вы шли подобно воинам, укрытые щитами, — спросил нотарий.

— Мы укрылись плетеной лозой, господин, — ответил Марк. — Но не потому, что замышляли мятеж, а потому что хотели жить. Никому неохота получить ножом в живот. Посмотрите, у меня рассечена голова. Кто-то бросил камень, когда я пытался остановить толпу.

— Вы построили в Субуре настоящую крепость, — нотарий обвиняюще уставил палец. — Для чего?

— Чтобы не пустить мятежников против законной власти к своим домам, господин. Нам даже это не помогло. Разбойники спустились с холмов и убили многих из честных горожан. Мы просто прогнали их.

— Вы их убили!

— Они не хотели уходить.

— Вы заманили их в ловушку и устроили бойню!

— Они напали на нас. Мы их не звали. Моя кровь пролилась первой, господин.

— Как погиб пекарь Аника?

— Я этого не видел, господин.

— Но ты знаешь!

— Я этого не видел, господин. Я не могу повторять слухи перед лицом сиятельного префекта.

— Вы напали на воинов!

— У меня есть список женщин, которых пытались изнасиловать. И жалобы лавочников, у которых отняли товар. Мы защищались, господин.

— Тебя возьмут на пытку, пекарь. Тебя будут бичевать, и ты признаешься во всем.

— Мне не в чем признаваться, господин. Я не делал ничего плохого. Я всего лишь защищал свой дом и семью. Я пеку хлеб для диаконий. Его бы разграбили. Мы не могли этого допустить. Это зерно — имущество церкви.

— Какой упрямый негодяй, — громко удивился префект. — Ведите следующего!

* * *

— Как тебя зовут? — нотарий занес стило над папирусом.

— Север, господин. Своего отца не знаю.

— Каков твой род занятий?

— Я учитель. Учу детей грамоте и Закону божьему. Наставляю в вере по мере своих скромных сил. Преподаю счет.

— Ты командовал бандой?

— Я защищал улицу, на которой живу.

— Вы ранили многих!

— Но не убили! Мы могли, но не стали, господин. Грех проливать напрасную кровь.

— А пекарь Аника? Как он умер?

— В него попал камень, господин. Камни иногда летят, когда поносят святого епископа. Мы почитаем блаженнейшего Бонифация.

— Ты убил Анику!

— Он убил себя сам, когда пригрозил Геенной епископу Рима. Господь карает грешников руками праведных. На мне нет вины. Я не признаю ее.

— Следующий!

* * *

— Твое имя и род занятий?

— Феликс, сын Аники. Пекарь.

— Зачем ты пришел на улицу Длинная в день мятежа?

— Я живу в Субуре, господин. Я шел домой.

— Почему ты шел с целой толпой?

— Нам было по пути, господин.

— Как погиб твой отец?

— Он произнес необдуманные слова. В него попал камень, господин.

— Кто его убил? Север?

— Нет! Камень прилетел из толпы.

— Что делал пекарь Марк в тот день?

— Он пытался остановить людей. Он призывал к миру.

— Следующий!

* * *

Петроний Максим оглядел собравшихся вокруг писцов, словно ища поддержки. Он колебался, взвешивая все за и против. Допрос превратился в какое-то посмешище. Никто ничего не видел. Никто ничего не слышал. Никто ничего не хотел рассказывать властям. Наконец, молчание затянулось, и префект посмотрел на викария.

— Что скажешь, Альбин?

— Это Субура, светлейший, — развел руками викарий. — Они ничего нам не скажут. У них есть правило: что произошло в Субуре, остается в Субуре. Этот Феликс, у которого убили отца, скорее зарежет обидчика, но не станет доносить.

— А этот пекарь, что о нем скажешь? Он скользкий, как угорь.

— Марк со Спуска — большая заноза, господин, — почтительно произнес заместитель. — Я его хорошо помню. Он не мог поделить пекарню с компаньоном и позвал бандитов из Заречья. На его руках немало крови, но он убивает всякую рвань. Недавно в Субуре вырезали банду охотников за рабами, да так лихо, что даже тел не нашли.

— Он опасен? — поднял бровь префект.

— Скорее, слишком влиятелен, господин, — поморщился викарий. — Я приказал проследить, кто будет встречать его на пороге префектуры. Там увидели нескольких священников, уважаемого аргентария, явного бандита, архонта иудеев со свитой, адвоката семьи Меммиев и целую толпу людей из Субуры. Его и Севера чуть ли не на руках домой понесли. В Субуре его раньше называли старшим. Теперь называют рексом, как варварского вождя.

— Он же мальчишка! — не выдержал префект.

— Он весьма ловок в делах, господин, — пояснил викарий. — Марциану, это новое блюдо бедноты, придумал Марк со Спуска.

— И что ты предлагаешь? — префект постучал пальцами по подлокотнику кресла. — Обвинить его и изгнать из города?

— Я боюсь, это вызовет ненужные сложности, господин, — ответил викарий. — Ему благоволит сам епископ Бонифаций. Да и в Субуре при нем, положа руку на сердце, стало куда спокойней. Если его изгнать, чернь возмутится. Могут императору прошение подать. А этот Марк еще и прокуратор капуанских Меммиев. Они могут через свою