Горький хлеб - Дмитрий Чайка

— Я верну, господин, — упрямо ответил Марк. — Вы знаете меня, я не бросаю слов на ветер.

— Говори, — приказал епископ. — Ты ведь не только за этим сюда пришел.

— В Городе слишком много лишних людей, — выдохнул Марк. — Для них нет пропитания и нет работы. Императорам приходится кормить десятки тысяч. А для чего?

— Ты хочешь изменить установленное цезарями? — поднял седые брови епископ.

— Да, господин! — упрямо заявил Марк. — Если не изменить то, что уже не работает, Город так и будет бунтовать. Каждый шторм или неурожай приводит к беде. Скоро закроется море. И если кораблей из Александрии не будет, зиму мы не переживем.

— Корабли стоят в Неаполе, — усмехнулся епископ. — Сегодня прискакал гонец. Они пережидают непогоду.

— Это отрадно, но не решает ничего, господин, — возразил Марк. — Все повторится снова. Мы латаем драный хитон, и для этого берем ткань с этого самого хитона. Каждый третий год в Риме не хватает хлеба.

— Так и быть, я дам зерно в долг, — не выдержал епископ. — Префект анноны его вернет, когда придут корабли. Что ты предлагаешь, Марк?

— Я предлагаю церкви взять на себя обеспечение Рима хлебом, — Марк посмотрел епископу прямо в глаза. — Проверить все списки получателей. Отнять тессеры, выданные незаконно. Бездельников выселить из города вовсе. Бесплатный хлеб порождает только мятежи. Вернуть полномочия магистрам виков (2), которые были еще полсотни лет назад. Зачем кормить тех, кто может работать? Магистры и дьяконы лучше будут знать, кто нуждается. Чиновники анноны никогда не ходят дальше «хлебного дома».

— Ты хочешь разрушить аннону? — папа неприлично выпучил глаза. — Но ведь это поля, корабли, склады, списки…

— Я предлагаю церкви стать анноной, — поправил его Марк, — а лишних людей отправить из города на пустующие земли. Деревня задыхается без рабочих рук. Кормить нужно только тех, кто не может заработать на жизнь. Хлеба для раздач понадобится в разы меньше, ваша святость. Вы не представляете, сколько дармоедов кормится бесплатно.

— Церкви стать анноной? — задумчиво протянул епископ. — Но это попирает все устои…

— Этот город будет ваш, господин, — горячо уверил его Марк. — Ни один язычник или схизматик не получит бесплатного хлеба. Ведь он пойдет через диаконии. Хлеб — это власть над Римом.

— На это никто не согласится, — покачал головой папа. — Император не позволит. Сотни чиновников работают в анноне. Они обладают огромным влиянием.

— Императору нужны деньги для солдат, — возразил Марк. — Для него десятки тысяч получателей бесплатного хлеба — жернов на шее. Он будет счастлив избавиться от них. Если блаженнейший скажет, что сократит расходы вдвое, император может склонить к нему свое ухо.

— А церковь сможет сократить расходы вдвое? — папа пристально всмотрелся в лицо Марка. — Я бы опять подумал, что ты болтун, но… Ты уже не раз удивлял.

— Втрое, — решительно махнул рукой Марк. — Но лишних людей придется безжалостно гнать за стену.

— Горек хлеб милостыни, а ты и его хочешь отнять! — нахмурился папа. — Гнать куда? На верную смерть?

— В поместья церкви, ваша святость, — ответил Марк. — Пусть не едят хлеб, а растят его. Да, побунтуют, не без этого. Но все нужно сделать осторожно. Район за районом, приход за приходом. За пару лет вычистим всех. Кто не работает, тот не ест!

— Они не умеют сеять хлеб!

— Разбросать их к опытным виликам, — горячо сказал Марк. — Дать хорошую долю в урожае. Помочь зерном, волами, инструментом.

— Стой! Стой! Стой! — поднял руку епископ. — Давай начнем с малого, пока ты в своих мечтах не вернул Италию к благословенным временам императора Траяна. Что ты пообещал префекту?

— Я пообещал, что за тридцать дней все жители Субуры вернутся в свои дома, а по ночной улице спокойно пройдет голая баба с золотым ожерельем на шее.

— Целестин! — папа растерянно повернулся к архидьякону. — Ты слышал? Да что он такое говорит? Его все-таки обуяли злые демоны?

— Прошу вашу святость отдать Марку зерно с церковных складов, — поклонился Целестин. — А я пока поищу какую-нибудь легкомысленную деву. Не каждая согласится на ночную прогулку по Субуре в столь неподобающем виде.

1 Возложение общественных повинностей, publicum munus, — обычная практика в поздней империи, когда государственные институты уже не справлялись. Государство переваливало свои заботы на тех, кто мог их исполнить, а взамен с ними договаривались о некоторых привилегиях. В таком случае не давали официальную должность, только мандат с поручением. Такой человек не имел широких полномочий и действовал под надзором чиновника. Например, куриалы провинциальных городов могли частично исполнять полицейские функции.

2 Магистры викусов — квартальные старосты Рима. В описываемый период в 14 районах было по 48 таких магистратов. Их полномочия были существенно урезаны в пользу городской префектуры. Никакой реальной власти они не имели.

Глава 20

Баррикады на Аргилетуме и Длинной растащили в тот же момент, когда в Субуру пошли телеги с зерном. По городу бегали мальчишки. Они искали своих отцов и тащили домой, угрожая колотушками от матерей. Город завистливо взвыл. В Субуре понемногу задымили пекарни, через ее улицы пошли обозы, но чужаков туда не впускали. Не всем такое счастье положено — хлеб секундариус по десять нуммиев. Для этого надо в Субуре жить. Горожане попробовали возмутиться, но вожаков из себя родить не смогли, а потому покорно платили, сколько скажут.

Чтобы купить хлеба, нужны деньги, а чтобы их заработать, нужно заняться делом. Через несколько дней застучали молоты, завоняли красильни, а сапожники склонились над починкой стоптанных сандалий. Арглилетум — вотчина сапожников и книжников. Последние пострадали особенно. Не до стихов людям, когда под дверями твоей лавки лежат распухшие трупы.

Сириец Малх, от которого ввиду слабосилия и возвышенного образа мыслей в драке толку не было, тоже занялся делом. Марк так и не вернул ему свиток Овидия, но за это подкидывал хлеба и дал работу. Умелый резчик из Галлии вырезал на буковой доске «Отче наш», и теперь книжник, почти не дыша, наносил на нее замешенные на саже чернила. Марк бредил этой затеей, а кто такой обычный торговец, если сам рекс Субуры просит его заняться чем-нибудь. Делать-то все равно нечего.

—