Побег из Собибора - Ричард Рашке

бороться с немцами любым способом, каким только сможет. И не завтра, не через неделю, а уже сегодня. И если он не сделает этого, если он не подтвердит своего лидерства, если не задаст нужного тона с самого начала, он потеряет своё влияние на этих людей. А если ему суждено умереть в Собиборе, как предупредил вчера польский еврей, то, по крайней мере, он плюнет в дуло той винтовки, из которой его застрелят. Если немцы хотят музыки, русские дадут её им.　

«Начинайте», — приказал он.　

Борис начал, робко поглядывая одним глазом на Френцеля. Остальные сорок человек подхватили песню. С каждой строчкой их голоса звучали более уверенно, и они с гордостью распрямляли спины.　

Если завтра война,

Если враг нападёт,

Песня бодрила их как хорошая новость из дома, как обещание, как надежда.　

Если тёмная сила нагрянет,

Как один человек

Весь советский народ

За свободную родину встанет.

Украинцы, понимавшие русский язык, выбежали из столовой и из бараков, когда новая Северная бригада марширивала через лагерь II. Песня звучала, как будто в сердце Собибора ворвалась русская рота. Пленные шли в ногу как солдаты, их шаги впечатывались в песок, и их песня взмывала в осеннее утро сквозь ветки сосновых деревьев.　

Леон Фельдгендлер спрятал озарившую его улыбку. Этот русский будет бороться, подумал он. Солдат показал своё мужество, возможно, даже слишком. Он наверняка храбрый, но сейчас поступает неумно. Или он хочет скорее умереть?　

Фельдгендлер почти чувствовал волнение, напряжение и молчаливый восторг, охвативший работавших с ним сортировщиков. Ни один из них не вскинул вверх голову, но все, кто понимал песню, украдкой переглядывались друг с другом. А он, Фельдгендлер, должен смотреть на вещи реально и трезво. «Да, на этот раз их поступок сошёл русским с рук. Но продержатся ли они так весь день? Не сломают ли их немцы своей жестокостью? И удастся ли им так же обмануть Гомерски, как они обманули Френцеля.　

Фельдгендлер вернулся назад к сортировочным столам. По крайней мере, сегодня у него на сердце было легче, чем когда он попал в Собибор девять месяцев назад. До сегодняшнего дня он чувствовал себя очень одиноким, лидером, который должен был оказывать моральную поддержку и внушать надежду ему и тем, кто хотел вырваться из этого ада. Теперь в Собиборе появился человек, кто дал надежду ему, и он почувствовал, что огромная тяжесть свалилась с его плеч. Он будет ждать.　

Гомерски разделил русских на две группы. Половине, в которую попал Саша, повезло. Они работали внутри бараков, которые ещё достраивались. Другая половина должна была выкорчёвывать пни, оставшиеся на территории лагеря. Из двадцати узников в первый же день пятнадцать получили по двадцать пять плетей. Гомерски казалось, что они трудятся недостаточно усердно. Когда нацисты уставали стегать их, этим занимался капо Поржицкий и он тоже не жалел своего кнута.　

Саша выдержал первый день. Наказание кнутом не было для него в новинку. Так было в каждом лагере — кожаные кнуты, двадцать пять плетей, считай их сам вслух, пропустишь счёт, и немец начнёт сначала — как будто нацисты следовали одним и тем же правилам главы своего учебника.　

В этот вечер Печерский начал вести дневник, при этом так изменив почерк, что если бы он попал в руки немцев, они не имели бы понятия о том, что это такое. Если ему удастся выбраться из Собибора — он знал, что скоро попытается совершить это — он хотел быть уверен в том, что мир узнает правду. Ему не было известно, что мир уже знал её.　

Леон Фельдгендлер сидел в женском бараке, беседовал со своими единомышленницами и ждал Дрешера, маленького слугу, который свободно перемещался по лагерю с глазами и ушами оленя. «Он что-то пишет», — сказал Дрешер Фельдгендлеру.　

Фельдгендлер улыбнулся. Русский выдержал первый день и даже после работы борется. Но он будет не в состоянии долго продержаться в Северном лагере. Этого не выдерживает никто. Организация должна что-то сделать, чтобы помочь ему, но ещё не сейчас.　

На следующее утро Френцель снял бригаду Печерского с Северного лагеря и заставил их катать тачки с углём от станции к немецким и украинским баракам и к столовой. Это был хороший знак. Он говорил о том, что зимой лагерь должен был функционировать.　

Во время перерыва на обед Френцель разозлился. Он хотел, чтобы доставка угля уже была закончена и чтобы он мог вернуть русских обратно в Северный лагерь. Поэтому он выделил раздатчику еды Гершелю Цукерману только двадцать минут на то, чтобы налить «суп» каждому из шестисот узников.　

Вначале он стоял рядом с ним и только покрикивал «Быстрей, быстрей!» Потом стал подгонять его рукояткой своего кнута, толкая в рёбра и в спину. Цукерман старался как мог, при этом половина супа разливалась на землю, но Френцель не обращал внимания. Для него это было очередной игрой.　

Через пятнадцать минут только половина очереди сумела получить свою похлёбку. Остальные стали нервничать. Неужели они останутся голодными? Френцель видел это и пришёл в ещё больший восторг.　

«Довольно! — скомандовал он. — Всем стоять». А Цукерману приказал сесть на землю перед очередью узников и считать до двадцати пяти. Насвистывая весёлую немецкую песенку он хлестал его по голове до тех пор, пока всё лицо несчастного не превратилось в сплошное кровавое месиво и он свалился на песок. Никто в очереди узников не произнёс ни слова, понимая, что малейший протест будет наказан таким же избиением или пулей.　

Саша стоял вместе с остальными. Он чувствовал боль и унижение Цукермана каждой клеткой своего тела. Он взглянул на свою миску, и ему показалось, что вместо супа там кровь. С отвращением он вылил содержимое на землю. Саша знал, что голодным он долго не протянет, но не мог съесть его. Он не доставит Френцелю этого удовольствия. Ненависть придаст ему силы для борьбы. Когда другие русские увидели, как лейтенант вылил суп на землю, многие последовали его примеру.　

Леон Фельдгендлер видел подобные избиения каждый день. Цукерману ещё повезло, подумал он. Джозел даст ему какое-нибудь масло или залепит его раны, и он поправится. А вот русский? Если бы Френцель видел, как он вылил свой суп, он мог расценить это как акт неповиновения. И нетрудно представить себе, на что был бы способен этот сумасшедший садист в припадке гнева.　

Русский совершил неумный поступок, подумал Фельдгендлер. Почти как ребёнок. Может быть,