Побег из Собибора - Ричард Рашке

он недостаточно опытный и осторожный, чтобы доверить ему жизнь всех узников. Он решил не делиться своими мыслями ни с кем в Организации, подождать ещё один день и только потом принимать решение.　

На следующее утро — третий день русского в Собиборе — Печерского определили выкорчёвывать пни в Северном лагере. Гомерски уехал в Люблин, все узники были во власти Френцеля, а у него в этот день было плохое настроение. Он раздал евреям топоры и лопаты и стал искать, на ком сорвать злость.　

Голландские евреи, которых приводили сюда уже вторую неделю, настолько ослабли, что работа двигалась медленно. Окрики «Быстрей! Быстрей!» не действовали. Френцель выбрал самого слабого из них, который с трудом поднимал топор и иногда опускал его мимо пня. Он ударил его кнутом. Голландец вскрикнул от боли, но не выпустил топор из рук. Корни пня не поддавались его слабым ударам, и тогда Френцель стал хлестать его по голове и плечам.　

Печерский остановился и смотрел на это истязание. Он понимал, что Френцель может избить и его, но не мог сдержать своей злости и не думал о последствиях. Он видел, чего хочет Френцель. Признать эту жестокость нормой.　

Заметив, что Печерский прекратил работать, Френцель с удовольствием ударил упавшего голландца ногой и приказал русскому: «Сюда!» Саша решил, что самой правильной реакцией на жестокость этого нациста будет показать ему свою гордость. Он не будет унижаться, дрожать или трусить.　

«Да, господин обершарфюрер».　

«Тебе не понравилось, как я наказывал этого идиота?», — спросил Френцель. Капо Поржецкий перевёл. «Что ж, у тебя есть ровно пять минут вытащить этот пень. Если справишься, получишь пачку сигарет. Если задержишься хоть на секунду, получишь двадцать пять». Он отступил назад и взглянул на свои часы на золотом браслете, который сделал ему Шломо. «Начинай!»　

Подавив желание схватить нациста за горло, Саша представил себе, что пень — это его лицо и начал яростно рубить его топором. Пот заливал ему глаза, руки и спина горели от боли, но ненависть, гордость и желание бросить вызов этому зверю придавали ему силы. Вытащив пень из земли, Саша распрямился.　

«Четыре с половиной минуты, — сказал Френцель и вытащил иа кармана пачку сигарет. — Я обещал».　

Саша знал, что ему следует взять её, но мысль о том, чтобы взять награду от эсэсовца и уподобиться щенку, получающему от хозяина конфету за выученный новый трюк, вызвала у него отвращение.　

«Спасибо, — сказал Печерский. — Но я не курю».　

Он поднял топор, вытер рукавом гимнастёрки пот с лица, повернулся к немцу спиной и пошёл на своё место. Он ожидал, что сейчас услышит свист кнута и что нацист изобьёт его, но ничего не произошло.　

Френцель передал командование капо Поржецкому и ушёл. Он вернулся через двадцать минут, неся в руке разрезанную вдоль половину батона свежего хлеба, щедро намазанную маслом. Он даже улыбался. «Эй, русский. Возьми!».　

Печерский мог видеть зависть на лицах тех евреев, которые были в Собиборе гораздо дольше его. Он чувствовал запах свежего хлеба. Он знал, что ему следует взять его. Хлеб придаст ему сил. Разве он не заработал его? Другие евреи не будут считать это признаком слабости, потому что он уже унизил Френцеля перед евреями, которых тот презирал. Будет ли это разумно отказом добавить ещё и оскорбление к этой победе? Но чувство гордости оказалось сильнее здравого смысла.　

«Нет, спасибо, — сказал Печерский, не переставая работать топором. — Пищи, которую мы получаем, вполне достаточно».　

Улыбка исчезла с лица Френцеля, и его лицо исказилось злостью. «Ты не хочешь это?»　

«Нет, я не голодный», — ответил Саша.　

Френцель схватился за рукоятку кнута, но сдержал себя. Он резко повернулся и покинул двор.　

Остальные рабочие окружили русского. «Почему ты не взял хлеб? — спрашивали они. — Он мог застрелить тебя на месте… Он мог забить тебя до смерти… Ты мог навлечь беду на всех нас».　

Борис и Соломон обняли Сашу. «Спасибо тебе, — сказал Соломон. — Мы гордимся тобой». И они втроём рассмеялись.　

Капо Поржицкий вытащил свой кнут и направился в их сторону. Он не стал бы колебаться, чтобы лишний раз выслужиться перед нацистами, поэтому друзья вернулись к работе.　

Слух о том, как русский офицер отверг подачку Френцеля, в тот же вечер стал известен всему лагерю. Каждый раз, когда эта история передаваясь из уст в уста, русский выглядел всё более сильным и смелым, а Френцель всё более слабым. Леон Фельдгендлер решил, что русский совсем не дурак, что в нём есть что-то особое, что он знает, как вести себя с нацистами. Возможно, он лучше других узников понимает немецкий склад ума. Как бы там ни было, он продержался в Собиборе уже целых три дня. Завтра Фельдгендлер сделает первый шаг. Осторожный, но шаг. Времени оставалось мало.

Глава 22

27 сентября 1943 г.

Печерский работал внутри барака Северного лагеря. Это было передышкой. Ещё один день на выкорчёвывании пней окончательно обессилил бы его. Утро было необычно тихим. И Печерскому и Калимали это казалось тревожным

«Встретимся в уборной, — прошептал Калимали. — Выходи почти сразу за мной».　

Его настоящая фамилия была Шубаев[11], но все звали его Калимали. Он был очаровательным кавказским евреем, высокий, худощавый, с тёмными глазами и волосами как у цыгана. Польские евреи любили его, потому что едва ли можно было найти уголок, где бы он не вытаскивал свою мандолину и не начинал развлекать узников армейскими песенками вроде «Тачанки» или весёлыми частушками.　

«Ты заметил, что все немцы исчезли? — спросил Калимали в уборной. — Остались только польские капо. Как ты думаешь, к чему бы это?».　

«Я не знаю, — ответил Саша. — Будем смотреть. Понаблюдай за сторожевыми вышками. Приглядись, стоят ли там охранники. И если да, когда они меняются».　

Калимали вышел первым, Саша через несколько минут. Немцев не было. Время от времени они прекращали работу и оглядывались вокруг, но ничего не могли увидеть, потому что Северный лагерь был изолирован от основного сосновым лесом.　

Неожиданно появился капо Поржецкий. «Ничего особенного, Печерский», — сказал он ему, скривив рот в улыбку, как будто был очень рад поймать этого русского в момент безделья. Немцев рядом не было, он был хозяином положения и мог, не задумываясь, пустить в ход свой кнут. Но Поржецкий не собирался этого делать. Во-первых, если немцев нет, некому заподозрить его в мягкости к узникам. А во-вторых, сам ещё не оставивший мысль о побеге, капо уважал этого русского пленного. Он был уверен, что рано или поздно он предпримет такую попытку, и