Побег из Собибора - Ричард Рашке

Гомерски оценивающе взглянул на Печерского, как бы прикидывая, сколько можно пахать на этой лошади. От него пахло потом, мочой и смертью. И что Гомерски ненавидел больше всего, так это грязную военную форму. Но ведь этот русский офицер был евреем, так чего от него можно ждать. А на вид он здоровый, и его можно использовать для ремонта русского оружия. Вместе с Печерским он отобрал ещё восемьдесят мужчин, построил их в колонну и отвёл в наполовину пустой барак лагеря I. «Выбирайте себе места», — приказал нацист.　

Большинство пришедших были настолько усталыми после того как четверо суток стояли на ногах в товарных вагонах, что сразу растянулись на голых досках. Но Саша, как все звали Печерского, вышел во двор со своим другом Соломоном Лейтманом. Был тёплый солнечный день, вид сосновых деревьев за забором успокаивал, и два еврея снова заговорили о доме, о своих жёнах и детях.　

У Саши была жена и дочка в Ростове-на-Дону. Они вместе с родителями матери жили далеко от немецкой армии и гиммлеровских айнзатцгрупп. Саша очень скучал по дочери. Мысли о ней поддерживали в нём жизнь и давали ему надежду. Ради неё он хотел прожить ещё один день, убить больше немцев, освободить Родину.　

Он достал из своего сапога фотографию дочери, которую хранил уже два года. Она потёрлась от пота и грязи, но Саша часто вытаскивал её и подолгу рассматривал.　

До войны он был бухгалтером, любил писать стихи, пробовал сочинять песни. В армию его взяли на второй день войны, и в сентябре сорок первого под Смоленском он попал в плен[9]. Несмотря на все ужасы лагерей, вот уже два года он чудом оставался в живых, как будто его защищала любовь его маленькой дочери.　

В первом лагере для военнопленных он подхватил тиф. Его должны были застрелить, потому что немцы методически убивали всех, у кого замечали высокую температуру. Но Саша неизвестно откуда черпал силы, приходил на перекличку и, обманув фашистов и смерть, сумел выздороветь.　

Потом он и ещё четверо военнопленных попытались бежать, когда их вели на работу. Сашу поймали в лесу. И здесь ему сказочно повезло. Обычно немцы в назидание остальным расстреливали тех, кто пытался бежать. Но в тот раз его просто избили и отправили в штрафной лагерь. А оттуда, когда его раздели догола и, обнаружив что он еврей, отправили в рабочий лагерь в Белоруссии.　

Минское гетто было центром еврейского сопротивления в западной России. Евреи, работавшие на военных фабриках, умудрялись по частям приносить оттуда оружие. Подпольщики изготавливали фальшивые документы и поддерживали регулярные контакты с партизанами в лесах вокруг Минска. Более тысячи вооружённых евреев сумели уйти из гетто и присоединиться к партизанам или образовать собственные отряды. Раненых, как евреев, так и белорусов, иногда снова ввозили в гетто, чтобы врачи в еврейских госпиталях могли поставить их на ноги и опять послать в бой.　

Сашу послали в рабочий лагерь, находившийся вне гетто[10]. Ему повезло, он получил довольно лёгкую работу по обслуживанию оборудования в госпитале для немецких солдат. Здесь он сумел подкормиться и восстановить свои силы.　

Ему всегда удавалось уцелеть, даже в садистских развлечениях эсэсовцев. Когда заключённым раздавали их хлебный паёк, немец требовал, чтобы все узники вставали в плотную очередь, т. е. нос одного утыкается в шею предыдущего. Потом он клал руку на плечо первого и без предупреждения стрелял вдоль колонны. Любой, кто чуть-чуть отклонялся в сторону, получал пулю в голову. Комендант лагеря любил ворваться в барак узников ночью вместе с двумя овчарками. Собаки начинали срывать с людей одеяла, а того кто пытался защититься или отогнать собаку, пристреливали на месте. Иногда нацисты устраивали соревнование.　

Узника, которого подозревали в краже хлеба, привязывали к бочке. Охранники по очереди в течение одной минуты били его деревянными палками по голым ступням. Комендант засекал время и считал количество ударов с истинно немецкой аккуратностью. Тот охранник, который за минуту нанёс большее число ударов, получал приз. Если узник терял сознание, а ещё не все охранники приняли участие в соревновании, его обливали ледяной водой.　

В этом лагере содержалось пятьсот квалифицированных рабочих — сто евреев из гетто, сто еврейских военнопленных и триста не евреев, арестованных за разные преступления. Одним из рабочих был Соломон Лейтман, столяр и еврейский коммунист из Варшавы. Когда немцы вторглись в Польшу, он убежал на восток вместе с женой и дочерью, которых потом убили в минском гетто.　

Саше нравился невысокий худощавый еврей с глубоко посаженными глазами. Вежливый и внимательный, он располагал к доверию. Печерский не был членом коммунистический партии, но у него и у Лейтмана было очень много общего. Они оба были евреями и оба видели, как их братьев и сестёр безжалостно убивают только за то, что они евреи. Они оба мечтали о стране, где евреи могли бы жить в мире со своими соседями, не боясь погромов. Они оба ненавидели немцев. И оба не теряли надежды.　

В рабочем лагере вечерами они обсуждали возможность побега вместе с другими военнопленными, которые считали Сашу своим лидером. Но отгороженные колючей проволокой от подпольщиков гетто, они могли рассчитывать только на себя. Они знали, что если бы им удалось достичь леса, то белорусские крестьяне, у которых в большинстве не было ненависти к евреям, отведут их к партизанам. Они надеялись потом соединиться с Красной Армией. Но у немцев были другие планы.　

Свистки охранников подняли узников рабочего лагеря в 4 часа утра. Их вывели на двор, куда пригнали ещё больше тысячи евреев из гетто. Все стояли молча, как будто понимали, что должно произойти что-то важное. Даже немцы вели себя относительно прилично и не пускали в ход свои кнуты.　

«Вы пойдёте сейчас к железнодорожной станции, — объявил комендант. — Вас повезут работать в Германию. Гитлер пощадит тех евреев, кто будет усердно трудиться для Рейха. Вы можете взять свои семьи и всё ценное, что у вас есть».　

Крики, вопросы, прощания, слёзы. Мужчин повели пешком, женщин и детей отвезли на грузовиках. По дороге немцы никого не били. Может быть, они действительно решили пощадить евреев?　

*

Когда Печерский и Лейтман сидели во дворе Собибора, евреи начали выходить из мастерских, строиться в колонны и, распевая немецкие песни, двигаться к воротам на обед.　

«Шалом», — попытался приветствовать их Саша. Никто не ответил. Другие русские вышли из барака и встали рядом с ним. Почему-то евреи Собибора стараются избегать нас, подумал Печерский. Это было странно, потому что во