Шереметевы - Мария Баганова

Шереметев подал Николаю II «Заметку о дворянстве», в которой идеализировал правящий класс, представляя его носителем высокой нравственности, что, конечно, было далеко от истины. Убежденный крепостник, он доказывал, что между дворянами и крестьянством существует прочная духовная связь, а тех, кто не видел этой кровной связи, обвинял в самоуверенной и наглой клевете на русский народ. Граф был уверен, что «политическое единение с другими сословиями приносит более вреда, чем пользы», и считал целью государства сохранение старинных традиций.

Шереметев был крайне недоволен, когда в августе 1905 года по манифесту императора Николая II была создана Государственная Дума. Он писал о ее депутатах: «Эти свистящие, эти кричащие – не русский народ, а новейшей формации продукты… мастера на грубость, на задор, на двуликость, но не разумные убеждения и твердую политику».

Революционные события 1905 года еще более ухудшили ментальное состояние графа. Меры, которые принимало правительство в попытках погасить народный гнев, вызывали у Шереметева возмущение. По поводу принятия Манифеста 17 октября, провозгласившего «незыблемые основы гражданской свободы на началах действительной неприкосновенности личности, свободы совести, слова, собраний и союзов» граф писал: «Еще никогда во всю жизнь не испытывалось такого гнетущего, невыносимого и оскорбительного чувства, которое наступило теперь, при наступившей, можно сказать, поистине „анархии“ и какой-то роковой правительственной беспомощности. Национальное чувство не было так глубоко принижено и оскорблено всячески. Видим странные, случайные, непоследовательные, то медлительные, то поспешные действия, никого не успокаивающие, а только усиливающие хаос. Наш исконный стяг зловеще застилается туманом, и государственная мысль не воплощается в деяния твердые, определенные, ясные».

Граф предавался печальным размышлениям: «…Вот на каком рубеже стала наша многострадальная Россия и взирает она на детей своих, вопрошая, где же они, эти давно желанные, давно предчувствуемые, давно в мечтах исторического возрождения – жертвенные „лучшие люди“ России? Вот они перед нами теперь во всей своей ужасающей гнусно-развратной разлагающей обстановке! Вот итоги царения – торжество всяческой лжи и фальши, и коварства, и преступной, предательской слабости».

Неистовые попытки графа вернуть старое время вызывали непонимание даже у его родных. Он замкнулся в себе, постоянно ворчал, но много работал – писал и издавал небольшие книжки. Анна Сергеевна упоминает две – «Кавказ» и «Введенское», в каждой не более тридцати страниц. Анна Сергеевна писала: «Не знаю, отдает ли он сам себе отчет, но я все читаю у него между строк, как по писаному, и все намеки его и пики, все шито белыми нитками, и я узнаю своего отца. В его последних вещах все больше яда и колкостей по поводу современной молодежи, теперешнего молодого поколения! Я верю, что, когда он был молод, он действительно не чуждался старого поколения и любил, и уважал стариков, не чувствуя высокомерия и презрительности к их взглядам и к их традициям. Но почему у него самого прорывается так неудержимо недоброжелательное чувство к молодежи и почему то, что он так ценил в своих стариках, он не передает нам?»

Даже любящая дочь Анна Сергеевна с горечью называла своего отца «невменяемым», наблюдая за тем, как «он распинается, хлопочет, стремится помочь», в то время как другие «лишь предают и продаются».

В московский фольклор вошло противостояние графа Шереметева и Распутина – невежественного, но харизматичного сибирского «старца», пользовавшегося огромным влиянием на царя и его супругу. Русский литературовед и историк, собиратель фольклора Евгений Захарович Баранов в своей книге «Московские легенды» приводит историю, записанную им в одном из трактиров со слов некоего стекольщика Андрея Ивановича Куликова, который будто бы слышал ее от своего доброго знакомого – матроса, стоявшего в Зимнем дворце на карауле.

«Ну, однако ж, нашелся человек, не побоялся сказать правду царю в глаза. А этот человек был граф Шереметев, генерал. Он-то, говорит, не стал называть Гришку „умным“… Тут, говорит, такое произошло, что только ахнешь… Да при мне, говорит, и дело-то все разыгралось. Я, говорит, тогда как раз на часах стоял и все отлично знаю, с чего началось и чем кончилось. Дверь, говорит, стеклянная, мне все и видно, и слышно. И этого, говорит, Шереметева хорошо рассмотрел: старый, борода большая, седая, орденами вся грудь увешана. И видел, говорит, я, как он в царский кабинет вошел, как с царем поздоровался. А Распутин, говорит, тут же в кабинете находился. И не так чтобы очень пьян, а все же долбанувши был. И развалился он на акушетке, и лежит, как боров. Не без того, что нарочито он это сделал, чтобы Шереметева уколоть: дескать, хоть ты и генерал в орденах, а я мужик, и при всем том нет тебе от меня почета, и ничего ты мне сделать за то не можешь. Ну, конечно, знал свою силу: царя не боялся, станет ли Шереметева бояться? Только налетела коса на камень. Вот, говорит, как дело было: как Шереметев вошел в кабинет, сейчас с царем поздоровался. А Гришка как лежал, так и лежит. Вот Шереметев раз посмотрел на него, а Гришка лежит-полеживает. Вот Шереметев и во второй раз посмотрел, а тот, говорит, на прежнем положении: свинья свиньей лежит… Вот и в третий раз посмотрел Шереметев. А Гришке это без всякого внимания, хоть двадцать раз смотри: вот, мол, лежал и буду лежать, и дела тебе до этого нет. Тут Шереметев ка-ак крикнет:

– Встать! Руки по швам! Ах ты, – говорит, – скотина! Царь, говорит, стоит, я стою, а ты развалился и лежишь?!.. Встать!

Тут Гришка как вскочит, вытянулся, дрожит, и руки по швам. А я, говорит матрос, смотрю на него, и такой-то смех меня разбирает: вот-вот, говорит, засмеюсь! Да уж насилу-то, насилу удержался. Сам, говорит, понимаю: засмеялся, ну и провал. С нас, говорит, строго взыскивалось. Ну, говорит, стоит этот Гришка, и такой-то дрожемент его прохватывает, будто лихорадка его захватила.

Только, говорит, вижу – нахмурился Николай и как напустится на Шереметева:

– Какое, говорит, имеешь ты полное право распоряжаться в моем дворце?! Вас, говорит, человек не трогал, а вы его ругаете-порочите… А потому, говорит, забудьте дорогу в мой дворец! – И аж весь потемнел от злости… Вот как, говорит, он дорожил Распутиным.

А я, говорит, стою себе, настаиваю, будто и не слышу ничего, а сам, говорит, слушаю и на ус наматываю. И думаю себе: беспременно после этих царских слов Шереметев уйдет. А только, говорит, он не ушел. Вижу, говорит, возгорается дельце немаловажное. Царь, говорит, нахмурился, а Шереметев того больше.

– А, – говорит, – вы заслуженного человека на пьяного подлеца меняете?! Ну так, говорит, и оставайтесь с пьяным подлецом,