Не Альфа волчьей стаи - Ольга Сурмина

Девушка зажмурилась, затем вновь громко, тяжело выдохнула. Чуточку больно, но эта боль не сравнится с той, которую она испытала в первую ночь. Самую малость — и вслед за этой болью опять подступал оргазм.

Она сжала кулаки и закричала. Накрыло. Настолько хорошо, что невозможно дышать, трясло. Наверное, так выглядело животное наслаждение. Безумное, прожигающее блаженство, от которого чуть дрожали уголки губ. Слиплись от рефлекторных слёз ресницы.

Внизу распирало всё сильнее, оргазм постепенно отступал. Вновь боль. Терпимая — и, казалось, если расслабиться, она проходила. Тело медленно привыкало.

Правда, через пару секунд эту боль опять сменила сильная, сладкая волна. Узел больше не давал сперме вытечь, всё сильнее давил на стенки. Дискомфорт сменялся знакомым сладким чувством — таким же сильным, как пару минут назад. «Я сейчас снова» — теперь стучало в висках. «Я сейчас…»

Сформулировать мысль до конца не получилось. Опять накрыло ощущение блаженства. Опять — кричащий озноб. Громкий стон. Болезненное, распирающее, но невероятно приятное чувство.

Секунда. Две. Три. Вновь начало отпускать. Получилось немного отдышаться. Почувствовать боль. Проморгаться.

Но вскоре — вновь волна. Новая, достаточно сильная, которая в очередной раз прижимала к полу. Марлен, как кукла, вытаращила глаза и сжала кулаки. Снова оно медленно подступало. Тяжёлое, неотвратимое, прожигающе приятное ощущение. «Опять» — звенело в голове. «Господи, опять, я хочу ещё. Ещё».

С очередным вязким, оргазменным стоном между губ появилась тонкая блестящая ниточка слюны. Всё внутри заворачивалось в один плотный пульсирующий ком. При любом неосторожном движении вновь накрывало. Разум постепенно замолкал. Оставалось только ощущение и рефлексы. Жалкие, животные рефлексы — принимать блаженство.

Когда мысль «я хочу ещё» должна была смениться мыслью «хватит, я сейчас отключусь, я устала кончать», — Марлен не знала. Она ничего больше не знала. Возможно, мыслей в ближайшее время в ней вообще больше не появится.

* * *

Тепло. Сухо. Тихо. Глаза не хотели открываться, но упрямый мозг их всё же разлепил. Знакомая постель, комната. Лёгкое чувство приятной усталости, несмотря на сон. Запах чая.

Девушка медленно села на постель и потёрла виски. Лицо с ушами начинали краснеть сами собой, чуть вздрагивали кончики пальцев. «Скажи мне „нет“» — всплывало в глубинах сознания. Нутро захватывал то ли страх, то ли стыд. То ли злость. То ли нестерпимое желание провалиться сквозь землю.

За окном раздавался привычный щебет птиц. Едва слышно шумела листва. Ветра почти не было.

— Я недостаточно плохая жена, — в сердцах пробормотала Марлен, стеклянными зрачками таращась на одеяло. — Мне нужно больше стараться. Пока что мне даётся роль только секс-куклы. Не больше.

Про истинных

От стыда не хотелось вставать, вместо этого хотелось прирасти к кровати. Попадаться Нолану сейчас на глаза казалось едва ли не пыткой. Как он будет смотреть на неё после всего? Ухмыляться в лицо? Саркастически поджимать губы? Требовать продолжения? Марлен не знала и не собиралась узнавать. Вновь упала на постель и уставилась в стену. Быть может, он уйдёт. Из дома или направится к себе в комнату работать — только тогда можно будет выйти без ущерба для собственного достоинства.

Внезапно фоном вспомнилось, как, будучи ребёнком, Йорфер впервые узнала, что станет женой местного Альфы. Ей было тогда в районе восьми лет, и примерно на этом этапе её детство закончилось, а начался подготовительный ад. Сколько лет Генри? Она понятия не имела, ведь волки не старели на протяжении веков. Впервые познакомилась с ним, когда ей было четырнадцать, и уже тогда он выглядел примерно на двадцать пять.

Прямо как и сейчас.

Харизматичный оборванец, белозубый ублюдок, который купался в женском внимании, но никого к себе не подпускал. Господин Генрих Сандерс, иначе говоря, просто «Генри».

Когда Марлен впервые его увидела — внутри всё упало. Да, она представляла его красивым, даже видела мельком, вдалеке, но не настолько. Не настолько… притягательным? Юношеский мозг увидел в этой смугловатой коже, кривой насмешливой улыбке идеал мужчины.

И тогда Йорфер впервые начала мечтать об истинности. Стала искать литературу, ловить сказания, которые передавались из уст в уста. Узнать удалось немного, лишь несколько скупых, кочующих из поколения в поколение аксиом.

Первая: истинность могла проявиться между партнёрами не сразу. Максимум — через год после активного контакта. Раньше — да, позднее — нет, никогда. Если за год ничего не сдвинулось с мёртвой точки, значит, пара этого брака — не истинная пара.

Прямо как девяносто пять процентов браков всех оборотней. Никто не блуждал по миру, не искал истинную и не ждал меток. А зачем? Истинность может вовсе не проявиться. Или, что ещё хуже, проявиться по отношению к человеку, который слыхом не слыхивал о волках и не собирался вступать с ними в брак, узнавать о «тёмной стороне» мирского бытия.

Многие даже боялись той самой пресловутой истинности. Поговаривали, от неё сносило крышу. Она превращала вервольфа в зависимого раба. Не только луны, но и человека, который являлся носителем его метки. «Проклятие рисунка», — говорили некоторые. «Наркотик без наркоты».

Вторая аксиома была как раз об этом. Меченый человек становился для волка центром его влечения. Миром одержимой любви. «И любили они друг друга до последнего заката цивилизации, пока города не превратились в пепел, а земля — в умирающий раскалённый шар», — примерно так звучало описание отношений всех истинных. Болезненно привязчивое, страстное, на грани слияния. На грани совершенно пропащего удовольствия.

Этот факт рождал третью аксиому. Поговаривали, если истинная пара погибнет, волк тоже умирал. Не моментально, но от нервного истощения, от непереносимого горя.

И четвёртая аксиома: метка могла появиться либо на женщине-волчице, либо на человеке. За редким исключением.

Любой взрослый человек боялся бы истинности как огня, как раз поэтому многие волки жили на окраинах мира вроде Анкориджа. Чтобы не стать моральным наркоманом, зависимым от запаха тела, от речи, от вкуса чужой души. И такой образ жизни дал свои плоды — метки появлялись чертовски редко. Практически никогда.