Муза и алгоритм. Создают ли нейросети настоящее искусство? - Лев Александрович Наумов

рисовать и уродливых людей, но так просто не было принято. В результате у аудитории вырабатывалась привычка к красоте, однако эстетика от этого вовсе не становится частью искусства, а градация красиво / безобразно – критерием.

Выше уже отмечалось: всякий раз, когда заходит речь о безобразном в живописи художников-людей, о чём-то отталкивающем, вызывающем неудовольствие вследствие дисгармоничности, несоразмерности, неупорядоченности, о чём-то, что нарушает канон или подчёркивает принципиальную невозможность совершенства, одним из первых всплывает имя Иеронима Босха. О нём вспомнят любители искусства, его назовут словари по эстетике… Тем не менее автора этих строк вряд ли удастся разубедить, что живопись Босха именно красива. “Сад земных наслаждений” (1503–1515) буквально источает то таинственную безмятежность, то травматичную тревогу. В нём нет ничего безобразного! Хотя присутствует то, что может быть классифицировано как выходящее за грани приличия или пределы фантазии.

Босх прекрасен! Равно как и Франсиско Гойя с его “Сатурном, пожирающим своего сына”. Грубые мазки, странная палитра и форма, отражающая не анатомию, но движения и эмоции, – всё это собирает образ воедино и делает картину незабываемой. Хосе Ортега-и-Гассет писал[136], что это произведение бесчеловечно, поскольку идёт в направлении дегуманизации искусства. Но даже упомянутое заявление не отказывает ему в красоте!

“Рука ужаса” – ирландский художник Фрэнсис Бэкон – создавал полотна, нагоняющие жуть… Однако кому-то они кажутся наиболее достоверными зеркалами, отражающими их собственное духовное состояние в те моменты, когда самоубийство казалось не худшей идеей. Кошмар? Пусть, но в каждой его работе идеально подобраны цвета: резкие или сумрачные палитры, нарушения перспективы… А какая вообще возможна перспектива, если вы смотрите не на объекты, не на людей, а заглядываете внутрь абстрактной психики? Выдающаяся красота – это то, что разрушает логику и не соответствует правилам. Может статься, мы сейчас рассуждаем о самых прекрасных картинах в истории живописи…

Честно говоря, американский художник Уильям Утермолен начинал свою карьеру достаточно обычно для экспрессиониста шестидесятых годов XX века. Его лечащий врач позже будет характеризовать стиль того периода как “немного буйный с элементами сюра”[137]. Хотя уже тогда Утермолен был склонен к экспериментам, привлечению коллажности и смешанной техники, а также усложнению композиции. Пожалуй, он стал бы просто едва заметным живописцем, и мы бы сейчас наверняка не говорили о нём, если бы не его работы, написанные после 1995 года, когда произошло два события: во-первых, он попал под влияние Бэкона, а во-вторых, у него диагностировали болезнь Альцгеймера. Картины, созданные в изменённом недугом состоянии сознания, совсем перестали походить на традиционную живопись. Они просто не подчинялись её законам. На каких-то полотнах сохранялась форма, а искажалась лишь палитра. На других, наоборот, образы теряли очертания. При том что большинство произведений, написанных художником после диагноза, – это автопортреты, в своей последовательности они складываются в чарующую и жуткую визуальную историю гибели личности.

Глядя на картины Утермолена, рассуждать о безобразном довольно легко. В них проступает безусловная “неправильность”, дисгармония, какая-то огромная и трагичная “ошибка”, мешающая в том числе и воспринимать работы… Однако тому есть объективные медицинские причины. В трактате “О порядке” (386) Блаженный Августин пишет, что подлинным “оскорблением взора” будет неверное расположение частей того, что изображено. Он же подчёркивает, что и ошибка является составной частью некого порядка. Но может ли здоровое сознание выйти за пределы названной системы, перешагнуть через неё и пойти дальше?

Одним из самых обсуждаемых (и “дорогих”) художников конца прошлого столетия был и остаётся Жан-Мишель Баския. Начав свой путь как уличный график, он стал едва ли не наиболее влиятельным неоэкспрессионистом и примитивистом. Для нашего разговора имеет значение то, что Баския порой удивительным образом даже не отвергал, но закрывал глаза, не обращал внимания на эстетические принципы. В этом не было революционного нигилизма, но проступало завораживающее безразличие по отношению к тому, что такое “красиво”.

Американский художник и музыкант Крис Марс смешивает в своих работах элементы прекрасного (или по крайней мере обычного) и уродливого. Содержание его произведений возникает на контрасте, на пугающих переходах линий, на необоснованной интервенции ужаса. Это действительно необычная эстетика… но всё же эстетика.

Канадская художница итальянского происхождения Свева Каэтани пишет акварелью, создавая визуально нежные цветовые пространства… если в них не вглядываться. Но стоит присмотреться, и её работы поражают какой-то заповедной странностью, сочетанием не то что несочетаемого, но трудно представимого вместе. Объекты и субъекты на картинах Каэтани не связываются, не формируют контекста и отталкивают любой смысл. Это резко контрастирует с упомянутой нежной (знакомой нам с детства, со школьных уроков рисования) акварельной цветовыразительностью и внятной композицией, как бы намекающей на структуру. Можно понять, что особо чувствительным персонам подобные произведения (чисто психологически) покажутся “безобразными”. Впрочем, далеко не все работы Свевы таковы, лишь некоторые захватывают публику этим нетрадиционным и несложным способом. Иначе реализована одна из наиболее “отвратительных” её картин – “Из бездны”, как и вообще вся серия “Рекапитуляция” (1975–1992).

Заметим, что и Каэтани, и упоминавшийся Утермолен писали серию работ по мотивам “Божественной комедии” Данте. Вряд ли это можно считать совпадением.

Шотландский художник Кен Карри представляет собой последовательный сплав Босха и Бэкона. Он, безусловно, заходит дальше в том направлении, которое принято считать диаметрально противоположным красоте. Его автопортрет, известный как “Гэллоугейтское сало” (1995), называют одной из самых “безобразных” и страшных картин XX века. Вживую он – полотно выставлено в Абердинской художественной галерее – производит ещё более сильное впечатление. Секрет связан с совершенно неожиданной идеей Карри: Кен добавил в краски пчелиный воск, и кожа на лице изображённого человека приобрела жуткое правдоподобие.

Впрочем, автору этих строк куда более выдающимися кажутся другие работы этого художника. Например, “Улыбка Хиросимы 2” (2015) гораздо жутче, чем “Сало”. “Неспокойный город” (1991) ближе к Босху, и эта картина наглядно показывает траекторию, связывающую голландского и шотландского мастеров через пять столетий истории искусства. А вот полотно “Три онколога” (2002), пожалуй, действительно вплотную подходит к тому, чтобы отринуть всякие традиционные представления… В нём есть что-то не от жизни. И поразительнее всего, что для этого вовсе не нужны босховские бестиарии и буйство красок – фигуры и лица здесь вполне традиционные, но этот жутковатый свет… Картина передаёт или даже источает двойственное ощущение: встреча с изображёнными людьми – приговор… Они – палачи? Или спасители? Спасители смогут спасти? Они вызывают доверие или хотя бы надежду? Это произведение воздействует на зрителя как-то иначе. Эффект невероятно и таинственно усиливается за счёт того, что у персонажей на троих – два разных лица… Необъяснимая и едва ли не гениальная идея, если это можно так