Муза и алгоритм. Создают ли нейросети настоящее искусство? - Лев Александрович Наумов

с помощью интуиции и гения обнаруживают фигуральные основы грамматики нашего восприятия. Они подключаются к ней и создают для человеческого мозга эквивалент длинной палки с тремя полосками. И так появляются Генри Мур или Пикассо”.

То, что в качестве примера профессор приводит именно этих художников, не кажется случайным. Когда мы смотрим на одну из многочисленных “Лежащих фигур” абстракциониста и модерниста Мура, мы всё равно узнаём в ней женщину. Кто-то даже понимает, что она держит блюдо на животе. Особые эрудиты находят в образе отголоски средневековых мадонн, а наш внутренний предок, быть может, слышит шёпот искусства доколумбовой Америки. И это на самом деле едва ли не чудо – столь укоренённое в архаичных пластах культуры изваяние стало одним из образцов модернизма!

На таких полотнах Пикассо, как “Сидящая женщина”[129], “Поэт”, “Аккордеонист”, “Человек с гитарой” (все 1909–1912), мы видим или по крайней мере чувствуем людей, а иногда и музыкальные инструменты.

Описанное свойство не эксклюзивно человеческое или чаячье. Если показать шимпанзе портрет собрата, то он или она отреагирует на него, пусть даже картина написана в стилистике кубизма, коль скоро это сделано талантливым художником или мастеровитой нейросетью (см. илл. 45). Так что реакция обезьяны в данном случае тоже может выступать критерием выдающегося произведения.

Более того, нельзя исключать, что именно на данном принципе основывается столь важное свойство бытования искусства во времени, как преемственность. Культурному человеку необходимо ощущать связи и ассоциации. Сталкиваясь с “художественным Адамом” – с произведением, у которого будто бы нет предшественников, – мы испытываем растерянность, непонимание, а кто-то – даже отторжение… Другое дело, что в действительности подобных работ не существует. Даже сама идея оторваться от прошлого и будто бы начать всю историю искусства заново уже набила бессчётное число оскомин. Связи имеют место всегда. Винкельман абсолютно справедливо и афористично замечал: “Единственный путь для нас стать великими и даже, если возможно, неподражаемыми – это подражание древним”.

Безусловно, далеко не всякий раз упомянутые связи артикулированы. Порой они скрываются по решению самого автора; порой не видны, потому что произведение не стало безоговорочной творческой удачей. Что уж греха таить: иногда зритель не может их увидеть или почувствовать по причине собственной близорукости или узости кругозора. Однако именно те случаи, когда ключевые наследственные связи оказываются предметом максимального смещения, наиболее выигрышны в контексте обсуждаемого свойства красоты. Именно потому удаётся разглядеть искусство доколумбовой Америки в скульптурах Мура или искусство Африки у Пикассо.

Второй признак – группировка – имеет мощную эволюционную базу. Заметив хвост хищника на фоне зарослей, наш предок инстинктивно начинал рыскать в поисках других частей тела – быть может, меж листьев промелькнёт ухо или лапа… То же касается и добычи. Мозг “доволен”, когда из компонентов увиденного удаётся собрать что-то целое. Безусловно, он реагирует и если чего-то не хватает. На случай восприятия изобразительного искусства это переносится легко: во-первых, мы с детства любим картинки-головоломки, в которых нужно что-то разглядеть, выделить на фоне или восстановить. Во-вторых, когда мы смотрим на полотно, то испытываем бо́льшую радость, если всё, представшее перед нашими глазами, связывается в нечто целое – тогда лимбическая система получает прямой сигнал, и мы переживаем то чувство, которое можно назвать эстетическим наслаждением. Потому, как правило, среднестатистическому человеку симпатичны произведения, не представляющие собой совокупность отдельных, разрозненных деталей. В этом очередная проблема восприятия современного искусства.

Однако “среднестатистическими” случаями перцепция не исчерпывается. Система вознаграждения поощряет нас дофамином, если мозгу удаётся собрать цельный образ, сюжет, содержание, выразительную систему не сразу, но в результате усилий. Данное свойство представляет собой одно из проявлений инстинкта поиска смысла. Если конкретно для вас это имеет значение[130], то, вероятно, вам по душе живопись XX века в диапазоне от пуантилизма до сюрреализма. Подумайте, нравится ли вам, например, полотно Пауля Клее “Древний звук” (1925). Видите ли вы в нём систему? Доставляет ли оно удовольствие?

Третий признак, отмечаемый Рамачандраном, сродни предыдущему, поскольку тоже связан с разгадыванием. Профессор называет его решением проблем восприятия – и это, пожалуй, самое неудачное из названий. Большинству мужчин знакомы его проявления не понаслышке: прикрытая женская нагота будоражит значительно сильнее, чем полностью обнажённая представительница прекрасного пола. Почему? Казалось бы, если нам доступна бо́льшая площадь привлекательного зрелища, это как минимум должно возбуждать большее количество нейронов. Но всё дело в том, что даже ленивый мозг испытывает радость, когда загадка (пусть незатейливая) машет ему рукой.

Нас манят скрытые от поверхностного взгляда объекты, а также разные непривычные их сочетания. К простым изображениям, лишённым загадки, мы быстро теряем интерес. Данная особенность зависит от генетически предопределённой активности зрительных нейронов, связанных с лимбической системой, отвечающей за эмоции и наслаждение. Иными словами, мы получаем удовольствие не только от обнаружения, но и от поиска скрытого предмета. Вероятнее всего, в нас вновь шепчет внутренний предок, испытывавший эйфорию, когда ему удавалось найти свою подругу в густом тумане или зарослях. Как отмечалось выше, успешно решённые загадки приводят к выбросу дофамина, но и ход решения поощряется соответствующими системами организма, если есть основания быть уверенным, что движение идёт в правильном направлении.

Именно из-за обсуждаемого признака красоты у многих людей наблюдается отторжение излишне энигматичных картин. А вот где проходит граница этой “излишнести” – вопрос индивидуальный. Здесь вновь хочется вспомнить “Пейзаж с фонарями” Дельво – работу непростую, но она не отталкивает своей непостижимостью, позволяя медленно и вкрадчиво разбираться в деталях.

Изображения, порождаемые нейросетями, соответствуют данному признаку в большой мере. Среди читателей наверняка найдётся немало тех, кто подвергнет сомнению и критике наши попытки трактовать сгенерированные картины. На самом деле можно долго рассуждать о том, насколько определение семантики произведения носит универсальный и общий характер. То, что мы по природе настроены искать смыслы, совершенно не значит, что они существуют объективно, что их связи с картинами однозначны, а найденные нами трактовки верны. Суть не в том. Те работы, смысл в которых скорее подразумевается, нежели выражен явно, как ни парадоксально, оказываются более привлекательными. По крайней мере, интереснее тех, значение которых “угадывается” сразу. В случае сгенерированных произведений, когда известно, что авторство принадлежит нейросети, фантом смысла манит нас гораздо сильнее. Схематичная траектория скептического взгляда такова: “Это сделал не человек, потому в этом не может быть смысла… А вдруг?” Вот этот “вдруг” и создаёт нужный эффект искусства.

Кроме того, если вы недавно начали использовать рисующие модели в художественных целях и ваши запросы пока просты, то, вероятно, вы обратили внимание на то, что нередко сгенерированная картина содержит детали опосредованного восприятия –