Муза и алгоритм. Создают ли нейросети настоящее искусство? - Лев Александрович Наумов

Для того чтобы понять, насколько идеально и тонко художник сбалансировал своё произведение, достаточно сравнить его с одноимённой картиной учителя Рафаэля Пьетро Перуджино, написанной несколькими годами ранее. Город Перуджа получил бесценную христианскую реликвию – обручальное кольцо Марии, – потому этот мотив там пользовался невероятной популярностью. Чтобы понять, вдохновлялся ли Рафаэль работой учителя, не нужно сверять даты – это абсолютно ясно. Картины похожи, но в то же время они отличаются. Полотно Перуджино не настолько сбалансировано, оно очевидно “заваливается” вправо.

На самом деле симметрия – крайне важное выразительное средство, которое вновь отсылает нас к биологии. Этим качеством, как правило, обладает всё, что относится к здоровым формам жизни. Из сказанного следует вывод: самое существенное для наших предков – опасные и сильные хищники, качественная добыча, желанный половой партнёр – было симметричным, потому данное свойство вызывает инстинктивный интерес.

От предыдущего принципа легко перейти к двум следующим: на наше восприятие красоты влияет естественное отвращение к совпадениям (на месте профессора Рамачандрана автор этих строк назвал бы это “недоверием” или “настороженностью”) и предпочтение типовых точек обзора. Сама по себе человеческая зрительная система прекрасно моделируется методами байесовской статистики[132]. Это обстоятельство, помимо прочего, означает, что из всех возможных интерпретаций конкретного сигнала упомянутая система предпочтёт наиболее вероятную. Если дерево на картине располагается идеально посредине ложбинки меж двух холмов, это инстинктивно представляется нам странным, хоть и является симметричным. Согласитесь, чтобы увидеть пейзаж таким образом, нужно найти уникальную точку обзора, обеспечивающую эту невероятную симметрию. Куда более “естественной” картина покажется, если точка будет типовой, и дерево расположится меж холмов как-то стихийно. Фантастические совпадения настораживают, потому что они крайне маловероятны, а то, что маловероятно, не нравится нашей зрительной системе. Сюжетно это уместно, когда речь идёт о чуде – в таком случае за образ перед зрительной системой вступится разум, – но это особые случаи.

Приходится признать: с каждым новым принципом количество противоречий между ними возрастает, и это мы пока рассмотрели лишь семь из десяти – то ли ещё будет. Однако не стоит хватать профессора Рамачандрана, а также будто бы солидаризировавшегося с ним автора этих строк за руки. Скажем, художественная группа “Стиль”, наиболее известный представитель которой – Пит Мондриан, взяла за правило пренебрегать в первую очередь именно упоминавшейся симметрией. Всё дело в том, что, как мы знаем, вкусы у людей разные. Генетика и другие аспекты биологии могут сложиться так, что у одного человека отвращение к сходному окажется во сто крат сильнее, чем любовь к симметрии, а для другого никакого значения не будет иметь контраст. К чему тогда весь этот перечень? Вслед за профессором мы называем всё то, что, согласно подтверждённым научным данным, чаще всего влечёт безусловные и сильные эстетические реакции. Каждое произведение и каждый автор осознанно или случайно комбинирует принципы на своё усмотрение. Однако чем большее их количество задействовано, тем выше шансы на высокую оценку красоты.

Восьмой принцип заключается в том, что мы ценим повторение, ритм и порядок. Персидский ковёр, арабский орнамент, индийская мандала или текстура на обоях покоев европейских монархов завораживают своей строгой ритмичностью, несмотря на то что в данном случае смыслоискательские рефлексы, скорее всего, будут безмолвствовать. Вместо них срабатывают предикторские интенции – нам удаётся предугадать, что изображено дальше. Всё-таки основной космогонический процесс – превращение хаоса в космос. И один из первых образцов великолепно упорядоченного пространства, с которым столкнулся ваш покорный слуга в детстве, – советский настенный ковёр, висевший возле кроватки. Быть может, и вы рассматривали такой[133], чтобы быстрее заснуть.

Впрочем, с рефлексами восприятия это тоже связано: мы любим обнаруживать структуру. Скажем, Алексей Лосев в книге “Проблема символа и реалистическое искусство” писал, что человек старается найти в представшем перед ним произведении символы именно потому, что они структурируют познание. Структура несимволической природы является путём меньшего сопротивления.

Автор этих строк должен признаться, что девятый принцип красоты имеет для него особое значение. Это – баланс, важное и не всегда настолько формальное свойство, как о нём принято думать. Взгляните на картину Эдварда Хоппера “Полуночники” (1942). У неё, скажем прямо, достаточно необычная композиция: крайне много пустого пространства, широкий диапазон освещённости и, как следствие, разная “визуальная масса” частей полотна. Как вам кажется, за счёт чего эта работа выглядит совершенно сбалансированной? Не торопитесь, подумайте.

Это два кофейных аппарата. Представьте себе картину без них – и она завалится на сторону. А теперь задайте себе вопрос: вы вообще обращали на них внимание прежде?

В изобразительном искусстве есть такое понятие – стаффаж. Так называют объекты или иные элементы, возникающие в произведении не во имя содержания или смысла, а ради гармонии и завершённости композиции. Они создают фон, окружение, среду для основных фигур, уравновешивают массу, дополняют распределение деталей до равномерного. Именно так на картинах появляются случайные персонажи, антропоморфные пятна, странные тени и предметы, оправданность присутствия которых художник силится как-то визуально обосновать. Для их возникновения нет других причин, кроме эстетических, но… мы всё равно инстинктивно ищем смысл.

Впрочем, ищем не только мы… Вопреки реальной цели, благодаря стаффажам зачастую рождаются стихийные сюжеты, истории, новые или дополнительные значения, в том числе и для авторов произведений. Взгляните, например, на следующую картину (см. илл. 46). Это работа современного художника Григория Черноголовкова “Кукшегоры” (2022). Точнее, её первоначальный вариант. Согласитесь, на полотне чего-то не хватает. Оно представляет собой цветовой массив без доминанты и, в общем, без смысла. Природа и природа. Тут вряд ли разумно спорить, поскольку в разговоре с вашим покорным слугой такую точку зрения высказал сам художник. Однако потом он добавил стаффаж – единственную деталь, и картина приняла свой окончательный вид (см. илл. 47). Казалось бы, антропоморфное алое пятно… Но оно возвращает полотну баланс. Более того, внезапно подтягивается и смысл: уже написав его, Черноголовков понял, что пятно – это он. Этими несколькими штрихами Григорий создал автопортрет, поместил себя в свой художественный мир.

Баланс – это то, чего нейросети достигают в своих произведениях идеально. Для совершенного распределения массы они порой помещают на картину самые странные, неожиданные и даже несуществующие предметы, но эта часть задачи решается с математической точностью. В действительности значение баланса велико для подавляющего большинства людей, и это одна из причин того, почему изображения, сгенерированные моделями, как правило, признаются красивыми.

И, наконец, десятый принцип – метафора. Это базовый когнитивный механизм, позволяющий экономично описывать / воспринимать мир. Ясно, что в данном случае экономит не художник, а нервная система зрителя, которая из меньшего количества