Муза и алгоритм. Создают ли нейросети настоящее искусство? - Лев Александрович Наумов

разгадывать, утопать глазами в сложных картинах вроде работы Поля Дельво, потому что мы к этому привыкли – хищники и добыча маскируются. Совокупимся мы прямо сейчас или нет – вопрос хоть и существенный, но не столь принципиальный, как выживание.

Кстати, это в очередной раз объясняет, почему женских портретов больше – как в числе нейрокартин, так и вообще на свете. Дело в том, что изображённая женщина вызывает инстинктивную реакцию обоих полов. У мужчин она проходит рекогносцировку в качестве полового партнёра. У женщин – в качестве опасности, причина которой – в базовой тяге сравнивать себя и рассматривать особь своего пола как соперницу. Почему? Это тоже объясняет биология: потому что основной критерий мужчины при первичном выборе и принятии решения о совокуплении – это внешность, то есть то, что явлено на картине. Иными словами, среднестатистическая реакция на женский портрет по объективным причинам будет ярче, чем на мужской.

Наука красоты

Формулируя свою эстетическую теорию, Баумгартен писал, что красоту произведения искусства обеспечивают “мыслительное содержание, порядок и выражение”. Как обычно, это кажется одновременно непонятным и самоочевидным. Нельзя не вспомнить в этой связи и важнейшую работу Рудольфа Арнхейма “Искусство и визуальное восприятие” (1954). Одна из ключевых мыслей, лишний раз подчёркивающая важность того разговора, который мы завели на страницах настоящей книги, заключается в том, что Арнхейм проводил параллели между зрительной перцепцией и интеллектуальным познанием. Впоследствии это позволило многим теоретикам и исследователям педалировать роль просветительской функции искусства, однако нам представляется, что это далеко не главное в суждениях Арнхейма. Он не ставил знак равенства, не признавал одно формой другого, а сравнивал и сопоставлял. В его работе восприятие является творческим процессом, как и мышление. Он выделял множество этапов внутреннего становления перцепции: “равновесие”, “очертание”, “форму”, “развитие”, “пространство”, “свет”, “цвет”, “движение”, “напряжение” и “выразительность”. Очевидно, что большинство из названных параметров являются триггерами-критериями произведения искусства. Однако Арнхейм, сколь бы ни был он убедителен, рассуждал об этом с гуманитарно-умозрительных позиций. Об истинной физиологии наших реакций, например, на картину, мы получили возможность говорить только сейчас. И то, что прежде называлось теорией красоты, представляется скорее тратой букв и преждевременными, малообоснованными выводами.

Формализовать восприятие прекрасного пытались многие учёные, но мы обратимся к трудам профессора Вилейанура Рамачандрана, поскольку его работы[127] – сплав анализа обширных эмпирических данных и экспертизы доктора медицины, а также философии, помноженной на специализацию в области неврологии, да ещё и в клинической психологии. Рамачандран сформулировал десять нейроэстетических принципов, которые, с одной стороны, объясняются связями между зрительными центрами мозга и эмоциональными лимбическими структурами, а также внутренней логикой и эволюционной базой, которые ими управляют; с другой стороны, они, в свою очередь, помогают понять многие аспекты нашей реакции на визуальные образы. Далее, перечисляя их, мы, как правило, будем использовать собственные примеры, однако всё равно станем придерживаться тех названий, которые предложил профессор, хотя они небесспорны и, честно говоря, представляются автору этих строк не самыми удачными.

Первый принцип – максимальное смещение – объяснить не так просто, как описать. Представьте себе мужской портрет-карикатуру, на котором изображено лицо с маленькими усиками. Кто это может быть? Наиболее вероятно, что нарисован либо Чаплин, либо Гитлер. Усики – характерный признак, прямая ассоциация, особая примета. Способность выделять такие черты, причём не в тривиальных случаях комических картинок, а для конкретного жанра, объекта или субъекта, – одна из составляющих таланта художника. Предельно упрощая ситуацию: если древнему живописцу нужно было изобразить богиню плодородия, то у неё имело смысл гипертрофировать вторичные половые признаки. Если нужна богиня мудрости – то лоб и волосы (пышная причёска во многих архаичных культурах считалась маркером ума). Богиню охоты характеризуют выдающиеся ноги и маскулинная комплекция, поскольку опять же в древних культурах это – мужская сфера деятельности.

Однако сам профессор Рамачандран для более точного изложения принципа максимального смещения приводит пример с птенцами серебристых чаек из научной практики нобелевского лауреата, нидерландского зоопсихолога Николаса Тинбергена. Клюв самок этих птиц жёлтый и имеет красную точку на конце. Оттого пернатые детёныши, вылупившись, начинают искать именно такое пятнышко и тыкаются в него своими клювиками, требуя пищи. Мать кормит дитя, отрыгивая причитающееся ему в рот. Тинберген – создатель учения об инстинктивном поведении животных – задумался, как именно птенец узнаёт свою мать. Исследования голландца показали, что узнавания не происходит вообще: если неподалёку будет кусок пластмассы с красной точкой, то малыш начнёт тыкаться в него. А уж если это будет пинцет с пищей…

Происходящее в данном случае весьма примечательно с точки нейрофизиологии, поскольку локализуется в зрительных путях мозга. Дело в том, что для снижения нагрузки на другие отделы зрение выполняет некую незатейливую обработку изображения и помогает принимать быстрые (что вовсе не значит верные) решения. Эволюция серебристых чаек, которая, помимо прочего, нацелена на экономию ресурсов мозга и избегание лишней мыслительной работы, привела к тому, что длинная жёлтая штука с красной точкой на конце всегда обозначает мать.

Этот механизм оказался настолько топорным, что Тинберген был потрясён: более длинную, ещё более насыщенно-жёлтую палку с тремя более красными полосками, которая вообще не походила на птичий рот, птенцы атаковали даже активнее. В результате учёный создал “суперклюв” – объект, привлекавший всех пернатых малышей гораздо сильнее, чем породившее их существо. Как именно это работает, нейробиологи пока не могут сказать, но, по всей видимости, рецептивные поля нейронов следуют принципу “чем краснее рисунок на жёлтом, тем лучше”[128].

Из этого Рамачандран делает вывод, что упомянутые рецептивные поля активнее отвечают на преувеличенные, гипертрофированные раздражители. Он приходит к выводу, что, если бы у серебристых чаек был музей, его главным экспонатом оказалась бы длинная жёлтая палка с тремя или пятью красными полосками. Она стала бы их “Моной Лизой”! Птички бы платили огромные деньги за возможность взглянуть на неё, гонялись бы за копиями, составляли бы коллажи и, вероятно, даже не понимали бы, почему она их так привлекает… ведь на свете много круглолицых брюнеток с карими глазами и высоким лбом похожих предметов.

На самом деле механика этого может быть схематично объяснена именно на примере нейросетей: мозг серебристых чаек априорно натренирован на то, чтобы быстрее и острее реагировать на определённую визуальную конфигурацию. Люди по аналогичной причине падки, например, на шаржи и карикатуры, в которых выделяются отдельные детали внешности. Ладно, положим, принадлежность шаржей к искусству дискуссионна. Однако к самой высокой его ипостаси имеет отношение другое следствие, которое мы приведём словами профессора Рамачандрана: “Художники путём проб и ошибок,