Муза и алгоритм. Создают ли нейросети настоящее искусство? - Лев Александрович Наумов

что отражает ему его образ: суждение «прекрасное» есть его родовое тщеславие”. Это важно с точностью до того, что риторика философа в данном случае касается сугубо восприятия. Не созидания, но лишь перцепции. “Действительно ли мир украшается тем, что как раз человек считает его прекрасным?.. Кто знает, как выглядит он в глазах высшего судьи вкуса?” Тут и возникает вопрос о том, какая именно инстанция определяет прекрасное, равно как и безобразное.

Речь идёт не о стандартах, моде или предпочтениях, но, скорее, о выразительности и пределах художественного. Именно обсуждавшийся сюжет – “Искушение святого Антония” – выступил одним из катализаторов развития искусства как такового. Скажем, неожиданное одноимённое полотно Йоса ван Красбека (1650) сейчас представляется едва ли не отправной точкой сюрреализма. Неожиданное оно потому, что в целом ван Красбек – один из основоположников бытовой фламандской живописи, далёкой от упомянутого направления, как логика далека от безумия. Блистательно подходит к тому же сюжету Сальвадор Роза (1640), пытаясь найти визуальный язык не столько для внутренних переживаний, сколько для внешних инфернальных сущностей. Он использовал крайне традиционную, едва ли не античную оптику восприятия безобразного, составляя целое из неподходящих, казалось бы, частей. Вот, например, как Гомер в VI книге “Илиады” (IX–VIII в. до н. э.) описывает первейшую мифологическую бестию: “Юноше Беллефонту убить заповедал Химеру / Лютую, коей порода была от богов, не от смертных: / Лев головою, задом дракон и коза серединой, / Страшно дыхала она пожирающим пламенем бурным…” Это никак не отвратительно и совсем не леденит кровь. Гесиод в “Теогонии” (VII в. до н. э.) добавляет число голов, но пугает ничуть не больше: “Также ещё разрешилась она изрыгающей пламя, / Мощной, большой, быстроногой Химерой с тремя головами: / Первою – огненноокого льва, ужасного видом, / Козьей – другою, а третьей – могучего змея-дракона”. Те же части смешаны чуть иначе. Для отвратительности, по мнению древнейших поэтов, вероятно, имели значение их неуместность и несочетаемость.

“Искушение святого Антония” интерпретировали Поль Сезанн (1869), Макс Эрнст (1945) и Сальвадор Дали (1946), находя в этом предельно традиционном сюжете точку приложения достаточно авангардных экспериментов. Автор этих строк не может не отметить, что лучше всех, по его мнению, опять выступил Поль Дельво (1945), хотя его картина не имеет отношения к определению безобразного, поскольку бельгийский художник показывает искушение прекрасным, заостряя другие вопросы: проблемы пространства, перспективы, а также присутствия, точки зрения и позиции зрителя относительно произведения. Тем не менее синхронизм Эрнста, Дали и Дельво – тот факт, что три таких разных мастера обратились к одному сюжету практически одновременно, – может стать темой для отдельной работы.

Похожим на Дельво путём в трактовке обсуждаемого сюжета (только существенно раньше и куда менее изощрённо) пошёл Фелисьен Ропс (1878), изобразив распятие обольстительной женщины. Добавим: “Терзания святого Антония” стали самым ранним произведением Микеланджело (1487–1489), которое будущий претендент на звание величайшего художника всех времён написал в двенадцать лет.

Взгляд на безобразное никогда не был предметом консенсуса. Даже если вернуться во времена Возрождения, то следует отметить, что довольно быстро возникла полемика по поводу того, можно ли изображать страсти Христа, используя те же средства, что и в случаях “рядовых мучеников”. Одни говорили, что Его страдания не могут быть безобразными, поскольку он – Сын Божий. Другие, напротив, настаивали, будто именно изображения терзаний Иисуса должны достигать пределов безобразности, потому что он страдает за “наши” грехи. Здесь особое значение приобретал ужас как реакция публики – люди должны были бояться тех мук, которые из-за них причиняются Христу. И, как было заведено в те времена: то, что не удавалось художникам, доделывала инквизиция. Иными словами, воистину это был вопрос жизни и смерти.

Тем не менее уже тогда кому-то было ясно, что описанные два взгляда на иконопись не полярны, а главное – обнажают острую потребность в конкретизации. Что, в сущности, такое “безобразность”? Заметим, что в русском языке это слово играет мириадами красок, включая аспекты не только уродства, ужаса, отвращения, но и отсутствия образа…

Ещё в XIII столетии итальянский теолог Бонавентура совершенно верно заметил, что изображение сатаны тем прекраснее, чем лучше передаёт его безобразность, и тем самым связал два мнимых антонима. Его заключение, в свою очередь, позволяет сделать вывод, что зачастую нам не удастся отличить одно от другого.

Возвращаясь к теме настоящей книги: это может стать интересной задачей – нарисовать с помощью нейросети “безобразное”, “антиэстетическое”, “уродливое” [119]. Да хотя бы просто имеющее изъяны или доминирующую червоточину – то есть создать нейробарокко. Слова типа “ugly”, “disgusting” и даже “disturbing” одно время были запрещены в промптах, но эта странная “цензура” – отдельная тема. В любом случае немудрено попросить нейросеть изобразить “уродливого человека” и не используя перечисленные вокабулы, вот только это она тоже сделает красиво.

Возможно, результатом станет одноглазый горбун с кривым ртом, гнойниками, фурункулами и кровоподтёками, но только нарисован он будет совершенно “правильно” с точки зрения подбора цветов, композиции и прочих художественных формальностей. Впрочем, шансы увидеть горбуна в выдаче по такому запросу невелики. Скорее всего, появятся… женские портреты следующего вида (см. илл. 43, первая строка). Это сразу позволяет сделать ряд умозаключений по поводу представлений искусственного интеллекта о “безобразном”: он просто “портит” прекрасное посредством “странных”, неуместных деталей. Можно, конечно, вспомнить, что Огюст Роден считал[120], будто красота – это выразительность и сила характера, а значит, по-настоящему безобразно лишь то, что лишено последнего, поскольку оно лживо. Скульптор приводил пример: когда Бодлер описывал отталкивающую гниющую плоть, изъеденную червями, воображая в столь отвратительном виде свою возлюбленную, трудно найти более потрясающий контраст между красотой, устремлённой к вечному, и жестокостью уготованного ей разложения. В рамках этого весьма неформального и выспреннего подхода квартет розовых (а ведь цвет в промпте не фигурировал!) барышень можно объяснить хоть как-то, но вряд ли даже озвученные мысли помогут согласиться, что они “ужасны”. Заметим: примерно такие же изображения можно получить, если отправить запрос в духе “unconventional feminity”, то есть “нестандартная женственность”.

Однако вернёмся к первоначальному промпту и изменим его, сделав акцент на “нарушение”, “уничтожение”, “пренебрежение” или “противоречие эстетическим принципам”. В результате возникнут картины вроде тех, что составляют вторую строку илл. 43. Это вновь женские образы, которые тоже вряд ли могут быть отнесены к категории безобразного. Напротив, скорее они про торжественную или торжествующую проступающую красоту, про “прекрасное вопреки”.

Если же вдобавок запретить модели рисовать людей, то получится то, что представлено на третьей строке. И вновь все эти изображения нельзя назвать некрасивыми. Однако в данном случае их объединяет “ощущение