Муза и алгоритм. Создают ли нейросети настоящее искусство? - Лев Александрович Наумов

Отказавшись от предметности, попросив нарисовать что-то некрасивое и абстрактное, можно получить картины с четвёртой строки, которые не просто не “безобразны”, а представляются автору этих строк едва ли не наиболее удачными в обсуждаемой подборке. Отличные интерьерные работы, самую правую из которых ваш покорный слуга тоже повесил на одну из дорогих ему стен.

А вот такие изображения, как фигуранты пятой строки, могут быть получены только в Midjourney не младше пятой версии, в которой появился ключ “-weird”, позволяющий, как сообщает документация, привлекать “нетрадиционные эстетические решения”. Подробности того, что это значит, разработчики не раскрывают, но действительно, приведённые картины заметно отличаются от рассмотренных прежде, хотя и получены по тем же запросам[121], но с добавлением ключа “-weird 3000”, обеспечивающего “максимальную странность”. Похоже, что из них устраняется скорее смысл, нежели красота. О таинственной и неочевидной взаимосвязи этих двух категорий мы ещё поговорим.

Шестая версия Midjourney продвинулась в сфере “безобразного” значительно дальше. На двух нижних строках приведены результаты её использования. Разбирая их, говорить об отвратительном становится куда интереснее, поскольку выводы уже не столь однозначны, а решения не так предсказуемы. Если мы (вслед за Ницше) связываем понятие прекрасного с человеческим сознанием, то здесь проступает (или мерещится) некое цифровое бессознательное. Однако всё равно избежать красоты, в общем, не удаётся. Сеть не может нарисовать “неправильно”. Все картины собраны композиционно и характеризуются практически идеальной палитрой.

Добавим к разговору ещё один пример – фотореалистичную работу <Обретение цвета> (см. илл. 44), на которой изображена масса всего, казалось бы, антихудожественного: чёрная полиэтиленовая плёнка, заляпанный мольберт, фанера, гипсокартон… Чувствуется атмосфера то ли незавершённости, то ли черновика, едва ли не случайной фотографии, если бы не одно “но”: нейросеть располагает всё практически идеально, а главное – предлагает совершенное колористическое решение, которое, по сути, и позволило дать картине выбранное название.

Вы, кстати, никогда не замечали, что в природе, в естественной среде, не “окультуренной” человеком, безвкусные цветовые сочетания не встречаются? Бывают яркие контрасты и нежные переходы, бывают привлекающие внимание комбинации и едва заметные на общем фоне окрасы… Цели диктуют конкретные оттенки, но палитра никогда не отвратительна. Быть может, животные или растения “неудачных” расцветок и появляются на свет, но плодиться этой аномалии не позволяет естественный отбор – либо сожрут как слишком заметное, либо откажут в спаривании. Удивительным образом принципы биологии сплетаются с эстетикой и вкусом.

Изложенное обстоятельство легло в основу творческих методов таких живописцев, как Анри Матисс или Андре Дерен – они использовали контрприродные сочетания цветов, – но сейчас разговор не о них. Важно, что обучение нейросетей – тоже разновидность естественного отбора. Модель усваивает изображения, доступные публично (то есть прошедшие некую отбраковку теми людьми, которые их разместили) или отобранные специально. Далее в этот процесс вмешивается тренер, объясняющий юному искусственному интеллекту, “что такое хорошо и что такое плохо”. Грубо говоря, у “дитятки” нет шансов в деталях познакомиться с “безобразным” – ему этого не позволяют сделать люди, даже не отдавая себе в этом отчёта. Согласитесь, публикуя картинки в интернете, мало кто задумывается о том, что они имеют шансы стать пищей для нейросетей. А вот почему мы естественным образом тянемся к красоте (не только в сексуальном, но и во многих других смыслах), в результате чего и выбираем (в том числе для искусственного интеллекта) соответствующие изображения, – это вопрос, на котором стоит остановиться подробнее.

Магнетизм прекрасного и нейрофизиология красоты

Для начала поговорим о том, что такое, собственно, красота с нейрофизиологической точки зрения. Если мы видим что-то, и представшее взгляду кажется нам красивым, то… почему? Чем оно отличается от некрасивого? Опять-таки люди задумались об этом ещё в Древней Греции. Кстати, здесь имеет место тот редкий случай, когда мнения Платона и Аристотеля сошлись. Оба ключевых мыслителя Античности считали, что красота – объективное свойство предмета созерцания, а вовсе не дело вкуса. Иными словами, она не “в глазах смотрящего”, но в том, на что смотрят.

Согласно их на удивление консолидированной точке зрения, всё на свете стремится быть полезным и… красивым. Однако в деталях непримиримые умы всё же не были солидарны. Аристотель считал, что красота заключается в функциональности и пропорциях. По Платону же она есть полезность и соответствие своему предназначению. Это важно: то, что последний называл красотой, средневековые мыслители будут именовать добродетелью.

Забегая вперёд, платоновское понимание красоты приобретает интересное значение в контексте современного искусства. Скажем, одно из наиболее громких произведений Пьеро Мандзони, стоявшего у истоков шок-арта и сказавшего существенное слово в концептуализме, представляет собой консервные банки, в которые тот запечатал собственные фекалии. Снабдив ёмкости надписью “Дерьмо художника”, Мандзони выставлял их как абсолютно безусловные собственные творения. Вряд ли могут возникнуть вопросы, насколько точно это вписывается в физиологическое и институциональное предназначение Пьеро как человека и автора[122]. Однако это красиво? По Платону – возможно… Вот только сам Мандзони декларировал, будто его произведение вовсе не про красоту. Впрочем, тут больших сомнений быть не может.

С течением времени меняются не только представления об искусстве и его границах – похожие процессы происходят и с пониманием красоты, хотя важно отметить, что оно подвержено куда более щадящим метаморфозам.

В эпоху Античности возникло понятие о калокагатии – гармоничном сочетании физических и этических достоинств. Грубо говоря, чем красивее, тем нравственнее. А ведь логично: если человек обладает выдающейся с эстетической точки зрения внешностью, то наверняка в его появлении на свет поучаствовали боги – в те времена это было в порядке вещей, – и уж коль скоро они поучаствовали, то, наверное, постарались всецело облагодетельствовать своего протеже… Никого тогда не смущала сомнительная нравственность самих обитателей Олимпа. В любом случае очевидно, что это утверждение ничуть не менее абсурдно, чем широко закрепившийся в обиходе тезис: “Талантливый человек талантлив во всём”. Однако есть в нём что-то естественное, связанное с основным инстинктом. Согласитесь, красивое женское лицо вызывает у большинства мужчин нежность и ангельские ассоциации, сколько бы жизненный опыт и самая базовая логика (повышенное мужское внимание меняет характер, самоощущение и банально расширяет пространство элементарных событий) ни убеждали в обратном. И всё равно прекрасная внешность слишком часто приводит к обобщениям на другие сферы личности. Это настолько ожидаемо, что возымело следствия в виде своего рода субжанра повествовательных искусств, которые зачастую используют парадоксы. Всем известны произведения литературы или кино, где сюжет строится на том, что внешне некрасивый, незаметный или