Муза и алгоритм. Создают ли нейросети настоящее искусство? - Лев Александрович Наумов

несёт в себе опасности для жизни. Коль скоро восприятие есть форма коммуникации, то эта коммуникация не враждебная, она представляет собой прецедент внезапного и потенциально приятного общения с незнакомцем. Так или иначе, мы имеем редчайшую с точки зрения эволюции ситуацию, когда отсутствие решения может стать источником выделения гормонов системой поощрения. Остаётся принять во внимание, что для мозга вряд ли имеет значение, создан предмет восприятия человеком или искусственным интеллектом, – лишь бы получить гедонистические нейромедиаторы. Пожалуй, это даже скорее лишняя информация, поскольку иным эстетам знание о том, что картина сгенерирована моделью, помешает испытать наслаждение. С точки же зрения исполнения разница исключительно в том, что авторы-люди, вроде Дельво или Дали, используют законы нейрофизиологии намеренно: порой – расчётливо, а порой – даже не ставя такой задачи, но просто воспринимая собственное творение через призму своего же зрительского опыта. Нейросети делают это ещё более опосредованно: у них нет ни “желания”, ни интуиции, но есть статистика.

Трудно не заметить, что степень расплывчатости, индетерминизма нейрокартин значительно ниже, чем у иных художников. Сравните, например, “Обнажённую, спускающуюся по лестнице #2” Дюшана – её нетрудно найти в интернете – и ту, что нарисовал искусственный интеллект (см. илл. 38). Модель уловила главное: в этом произведении всё должно быть “наоборот”.

Однако вернёмся к серии работ, обсуждавшихся прежде (см. илл. 37). Запрос, который собрал пиксели в эти картины, выглядел так: “candle light:: smooth anger:: attitude to nothing:: towards nowhere”. Весьма приблизительный в силу специфики английского языка и вынужденной буквальности перевод – “свет свечей:: плавная злость:: отношение к «ничто»:: по направлению к «нигде»”. А что бы вы нарисовали на месте модели, если бы от вас потребовали изобразить такое? Как визуализировать это? В промпте вовсе не абстрактная, но предельно неконкретная формулировка (разница, кстати, похожа на дистанцию между абсурдом и бессмыслицей). В отдельных случаях нейросеть отдавала предпочтение определённым частям запроса, в других – комбинировала их вместе. Подумайте, кстати, откуда взялось обилие воздушных шаров и подобных им предметов – трудно не удивляться тому, что их гораздо больше, чем, например, свечей, которые упоминаются непосредственно. Впрочем, последнее объяснимо: запрос составной, потому стоит заменить двойные двоеточия на запятые – и свечи, как довольно популярные представители визуального мира вещей, начнут возникать на каждой картине и даже превалировать.

Важно, что на момент отправки промпта представление о том, как должен выглядеть результат, у автора отсутствовало. Точнее, его не могло быть в принципе – это не часть, но свойство замысла. Поэты говорят, что стихи зачастую рождаются едва ли не так же: результат не представить заранее – нужно то ли почувствовать, то ли отдаться на милость чего-то вроде “центробежной силы языка”. Сочетание не связанных непосредственно между собой… даже не образов, а звуков, слов, оборванных формулировок без начала и конца порой приводит не к возникновению, но к проявлению связей. В результате рисующие нейросети породили течение, получившее название “визуальная поэзия”.

Как и стихи, согласитесь, приведённые изображения способны всколыхнуть мысли. Выбор названия жанра представляется более чем удачным, хотя “визуальная поэзия” уже фигурировала в истории искусства: каллиграммы Гийома Аполлинера, поэма Стефана Малларме “Бросок костей” (1897) – с одной стороны, со стороны литературы. С другой – каллиграмматическая живопись Жоана Миро или эксперименты Пита Мондриана с текстами Мишеля Сёфора. Всё это бушующе яркое и злободневное многообразие вписывается в ту же канву.

На самом деле получить картины визуальной поэзии можно и из довольно простых, одночастных запросов, не смешивая аморфные смыслы в надежде на бурную реакцию, а формулируя то, что на уровне словесности является безусловным поэтическим образом, силящимся вырваться за пределы языка. Вряд ли это может быть одна вокабула, но сочетание из двух слов – вполне. Ваш покорный слуга не пишет стихов, но его внутренней поэтике, сфере интересов и художественным пристрастиям соответствовали бы такие запросы: “предназначение квадрата”, “нехватка квадрата”, “ошибка сюрреалиста”, “донор вымысла”, “рождение буквы”, “гнев тишины”, “преимущество пустоты”, “музей верности”, “ведро правды”. Если добавить вокабул, то вполне поэтичны промпты вроде “глубина на поверхности”, “незавидная судьба детали”, “неоконченность есть форма разрухи”, “человек, который был городом” или “заброшенный колодец смысла скрывает свою глубину”. Нетрудно было бы привести все эти изображения в настоящей книге, но мы не станем. Во-первых, читатель может найти их в сообществе “Нейромодернизм”, а во-вторых, куда интереснее, если вы поэкспериментируете сами.

Специфика нейросетей очень подходит для задач, не требующих педантизма, строгости и чёткого соответствия. Модель вполне может ошибиться в деталях, но удачно воспроизведёт атмосферу и даже поэтику. Именно потому при создании образов обсуждаемого рода не стоит злоупотреблять излишне аморфными и масштабными формулировками, а также связывать визуальную поэзию с традиционной. Удастся ли кому-нибудь узнать в этих изображениях (см. илл. 39) восемнадцатую часть стихотворения Бродского “В центре Рима. Пьяцца Маттеи” (1981)? Если вспомнить текст, то что-то покажется логичным: “Сорвись все звезды с небосвода, / исчезни местность, / всё ж не оставлена свобода, / чья дочь – словесность. / Она, пока есть в горле влага, / не без приюта. / Скрипи, перо. Черней, бумага. / Лети, минута”. Модель восприняла и использовала слишком мультяшную, детскую, поверхностную образность для столь стремительных и пафосных строк. И уж точно настойчивое присутствие женских персонажей кажется при визуальной интерпретации стихотворения надуманным, странным и неуместным. Ладно, предположим, что виной всему фигурирующая в тексте “дочь”, но, если убрать это слово, картины принципиально не изменятся. Даже если на правах эксперимента заменить его на “отец” – мужской образ появится только в одном случае из четырёх, и именно это изображение приведено последним.

Мы уже говорили, что, когда у нейросети есть такая возможность, она обязательно нарисует девушку. По запросу “портрет” будет сгенерирован именно женский образ. По промпту “writer”[111] в семи случаях из восьми тоже появится писательница. Автор этих строк провёл эксперимент, отправляя модели первые фразы из известных детских сказок. Даже если в них вообще не упоминался никто из одушевлённых персонажей, как правило, возникало изображение девушки в лесу.

Образование нейросетей привело их к однозначным выводам: люди всех полов хотят видеть женщин. Однако не нужно думать, будто Midjourney идёт на поводу и пытается потрафить. Её “вкус”, её “стиль” – это не причина, а следствие. Взгляните, например, на легендарную серию снимков Синди Шерман “Кадры из фильмов без названия” (1980) – удивительное произведение на стыке фото, кино и, пожалуй, литературы. Почему-то на всех этих работах только женщины…

Занятно, но даже если попросить модель изобразить несуществующие слова – например, “shilenpinzel”, на которое Google выдаёт ноль результатов, или “kandindky”, возникшее