Муза и алгоритм. Создают ли нейросети настоящее искусство? - Лев Александрович Наумов

по умолчанию предполагает универсальный контекст и допускает одушевление, а также иные чудеса как нечто само собой разумеющееся. Сказанное нетрудно проиллюстрировать сугубо литературным примером. Известен рассказ Джерома Сэлинджера “Хорошо ловится рыбка-бананка” (1948). В оригинале он называется “A Perfect Day for Bananafish” – то есть, если переводить дословно, “Отличный день для рыбки-бананки”. Согласитесь, для самой несчастной рыбёшки день, когда она хорошо ловится, трудно назвать отличным. В английском языке априори имеется в виду взгляд со стороны человека. В русском же надо конкретизировать.

Если отойти от планарной темноты в более поэтичную “сумеречную” сторону (запросы типа “twilight”), то там мужских образов уже не будет вовсе – и дело не в нашумевшей кинофраншизе, а скорее в том, что это понятие, как правило, характеризует не столько время суток, сколько эмоциональное состояние или чувственный образ. Вокабула “gloom”, по сути, является наиболее безоговорочным синонимом “darkness”. Семантическая разница очень тонка: “darkness” – это больше недостаток света (в прямом или переносном смысле), тогда как “gloom” – это объективный и безальтернативный мрак, опять же легче распространяемый на эмоциональную сферу. Тем не менее эти слова в целом взаимозаменяемы. Однако в ответ на промпт “gloom” изображения будут совсем другие: акварельные плачущие девочки или разного рода мультяшный пессимизм. Важно понимать, когда перед вами стоит задача получить конкретный результат: синонимы в языке – не то же самое, что эквиваленты с точки зрения художе-ственного осмысления искусственным интеллектом (да и человеком).

Слово “obscurity” является сугубо книжным вариантом “тьмы”, а потому неизменным итогом такого запроса станет уже не девушка, а мрачный замок или особняк на опушке тёмного леса в тумане или ночной мгле. “Murk” – понятие не просто литературное, но субкультурное – поэтическое, архаичное, чаще относящееся к шотландским диалектам. Оно будет порождать натюрморты, невесёлые эмблемы и печальные портреты. Заметим: если использовать “murk”, то разброс результатов окажется куда более широким. Почему? Потому что это довольно редкая вокабула[106], и обучение нейросети на ней прошло гораздо менее эффективно, а значит, итоговые изображения не столь предопределены. В каком-то смысле это можно назвать вычислительной моделью сомнений.

В тексте слово “shadow” вполне может сойти за синоним “darkness”, однако статистически гораздо чаще оно используется в значении “тень”, а потому все изображения будут соответствовать именно ему.

Слова “light” и “lightness” являются безусловными антонимами к “darkness”, но сколько ни вводи их в качестве запросов, на картинах будут лампочки, окна и светлые коридоры, а не девушки или юноши в белом. Добавим, что первую вокабулу без контекста нейросеть довольно редко станет трактовать в весьма распространённом значении “лёгкий”, “легковесный”.

Для того чтобы промпты приводили к нужным художнику результатам, необходимо уяснить, как модель понимает язык. Скажем, на запрос “ресторан у дороги” будет сгенерировано немало интерьеров заведений общественного питания. Почему? Потому что ресторан у дороги, ресторан в горах или ресторан в центре города не особенно отличаются внутренним убранством. Стоит написать “ресторан и дорога”.

Кстати, раз уж зашла речь: если попросить нарисовать просто “ресторан”, то чаще будет возникать интерьер со столиками, нежели здание снаружи. Причина в том, что для системы распознавания образов “рестораном” помещение делает то, что внутри. Вдобавок люди охотнее публикуют фотографии с подписью “ресторан”, на которых запечатлены убранство и блюда, а не фасад и парковка. Но если запросить “ресторан и дерево”, то уже будет значительно больше результатов, показывающих его снаружи, хотя могут фигурировать и деревья в горшках, а также внутренние сады.

В промптах лучше опускать лишние знаки препинания и прочие синтаксические формальности, разделяя запятыми лишь существенные части образа, не следуя правилам пунктуации. Запрос – не литературное высказывание, а сублимированная визуальная сумма. Отправив промпт “натюрморт без яблок и груш”, вы скорее “напомните” модели о том, что на тарелку могут быть помещены названные плоды, поскольку контекстные зависимости обычной речи здесь не работают. Именно потому для исключения образов и был введён обсуждавшийся ключ “-no”.

Однако вернёмся к нашим экспериментам. Особый интерес вызывает то, что нейросети могут рисовать едва ли представимые понятия. Взгляните на следующие две картины (см. илл. 20 и 21). Поверьте, они были получены вместе, в одной выдаче на запрос из единственного слова. Более того, эту вокабулу мы неоднократно использовали выше. Как вы думаете, о чём речь?

Промпт представлял собой слово “абсурд”. Посмотрите на первую картину. Здесь уже мальчик – не девочка, в отличие от “веры”, – и это не вопрос рода, поскольку в английском языке и “faith”, и “absurd” относятся к среднему. В целом осознание бессмысленности существования – а надо полагать, что в данном случае запрашиваемое понятие трактуется в бытовом, а не литературоведческом аспекте, – это, безусловно, травма, причём, как видно, черепно-мозговая. Героя будто бы ударили по голове, но в результате у него открылось некое дополнительное зрение – иной взгляд на мир, изображённый в виде третьего глаза. Да и вместо мозгов у мальчика то ли свиток (что логично), то ли цветок (роза и лотос – символы мудрости). Заметьте: два обычных глаза ребёнка смотрят чуть вверх (как все дети, он в подчинённом положении), тогда как третий – строго прямо (“прозрение” делает его “выше”).

Тем не менее ситуация, в которой оказался отрок, трагична, потому кровавые слёзы даже не помещаются в глаза. Они имеют разные цвета, смешиваются с мозгами… Осознание абсурда – мука. Однако у мальчика во рту можно разглядеть небольшое голубое озерцо. Слова – единственная надежда на смысл в этом невыносимом положении. Надежда, возможно, мнимая, но ничего другого всё равно не остаётся.

При чём же здесь вторая картина? Давайте внимательно разглядим её. На ней изображён какой-то конфетно-приторный мир. Дерево в качестве символа универсума довольно распространено. Как правило, оно обладает ещё и дополнительными смысловыми нотами: витальности, мудрости, стабильности, духовности, плодородия, преемственности… Но в данном случае это вовсе не ясень Иггдрасиль, а пряник, мороженое или леденец. Его так и хочется укусить! Да кто-то уже, как видно, кусал.

Изображённый мир вроде бы приятный, сложный (имеет многослойную структуру), яркий, но всё в нём – лишь разноцветные кремы и патока, то есть однообразно по сути. Горы идеально искусственной формы – просто конусы из шоколада. Согласитесь, в сахарной глазури насыщенных химических оттенков смыслу притаиться негде. Да ещё и само древо расположено в абсолютной пустоте. Вокруг него летают планеты, которые тоже леденцы и шоколадные яйца. При этом если здесь и присутствует что-то реалистичное, то это опять-таки деревце в центре… Древо познания? Как идея? Как мечта? Или как деталь внутреннего сада кондитерской?

Ещё