Муза и алгоритм. Создают ли нейросети настоящее искусство? - Лев Александрович Наумов

Визуальное решение объединяет множество писателей в цельный семантический ареал. В сознании широких масс Беккет, Кэрролл, Кафка – это где-то рядом. Часто все три имени связывают с понятием абсурда, что не совсем верно с литературоведческой точки зрения. Абсурдист из них именно Беккет. Абсурд – это ситуация, в которой вокабулу “смысл” невозможно использовать даже с приставкой “бес-”, так что он не про бессмысленность. Если получается хотя бы отрицать смысл – это уже не абсурд. Таков Беккет, таков Эжен Ионеско, но не Кафка с Кэрроллом. Тем не менее для большинства людей названные писатели принадлежат к одной сфере – и то, что рисующая нейросеть отражает подобный взгляд, примечательно, хоть и ожидаемо.

Итак, вместо двух людей у одного дерева на данной иллюстрации один “человек” и двойное древо. Двойное до такой степени, что даже единый ствол отбрасывает двойную тень. Это бесплодная амбивалентность, неоднозначность, исключающая какой бы то ни было разговор о смысле.

Дерево располагается в нише – небольшом углублении, поскольку абсурд – устойчивое состояние. Выбраться из него нелегко: приходится противодействовать некой гравитации, притяжению хаоса. Земля кажется пепельной, будто всё здесь выгорело, однако зола, как известно, плодородна. Тем не менее ничего на ней не растёт, кроме древесных врат. Это словно пустыня, и нам остаётся лишь гадать, что именно было тут сожжено… А быть может, всепоглощающий очистительный или трагический пожар происходит прямо сейчас – от него и зарево на заднем плане, от него и убегает персонаж… В любом случае, хотя детали неизвестны, картина дарит ощущение ясности, потому что, как писал Бродский: “Только пепел знает, что значит сгореть дотла”.

Даже жёлто-синее цветовое решение кажется уместным. А уж что до недвусмысленного вангоговского стиля, то невозможно предположить, будто он возник случайно, хотя так и есть – автор этих строк ничего не писал о голландце в запросе, просто его самобытный постимпрессионизм тоже весьма подходит пьесе, равно как и почти всему творчеству Беккета. Удивительно, что нейросеть усвоила это из того корпуса картинок, на котором обучалась.

Таков был первый опыт. Почти сразу всплеск интереса вашего покорного слуги поддержало то, как искусственный интеллект подходит к изображению абстрактных понятий. Например, как думаете, в ответ на какой запрос была получена эта картина (см. илл. 18)? Далее в подобных случаях мы не будем повторять прежние реверансы в духе: “Отложите книгу…” Добавим лишь, что промпт состоял из одного слова.

Это – “вера”, “faith”. То есть никто не говорил модели нарисовать именно девочку. Не говорил, что лицо её должно быть простым, неблагополучным (обратите внимание на шрамик под глазом), но в то же время витальным (розовые щёки) и спокойным, лишённым пафоса. Не говорил, что у неё должна быть довольно выразительная причёска, в которой сочетаются косы и растрёпанность, то есть порядок и хаос. Иными словами, это показывает, что сознание героини участвует в основном космогоническом процессе – борьбе одного с другим. Никто не говорил, что с одной стороны от девочки должен быть свет (окно), а с другой – тьма. Не говорил, что она должна быть повёрнута лицом скорее к свету. Не говорил, что на тёмной стороне должны проступать зловещие языческие надписи… Приглядитесь, эти оранжевые буквы даже не принадлежат никакому алфавиту, однако это не мешает им иметь недвусмысленное значение. При этом окно и косяк с письменами будто опираются на одну полку – имеют общую почву, фундамент.

Девочка смотрит в сторону, не на зрителя (то есть не как осёл на картине Василия Поленова “Христос и грешница” (1888)), потому что вера – личное дело каждого. Это вы уставились на неё, размышляя о вере. Что заставляет вас вглядываться – автор ли этих строк, любопытство к технологиям или собственный религиозный поиск, – не имеет значения. Определённо девочка интереснее вам, чем вы ей, поскольку она уже верит.

Да, кто-то обратит внимание на несовершенство рук – слабое место модели Midjourney четвёртой версии, которая нарисовала картину, – но так ли это, в сущности, важно на фоне остальных деталей созданного образа? Подобную “оплошность” нетрудно исправить в графическом редакторе, но мы хотели публиковать в настоящей книге только необработанные изображения, сгенерированные нейросетями.

Другой пример: как вы думаете, в ответ на какой запрос из одного слова была получена данная картина[105] (см. илл. 19)? Это – “темнота”, “darkness”. Не остаётся сомнений, что нейросети исходят из образного, а не формального “осмысления” поставленной задачи. Потому темнота – не просто чёрное полотно с едва проступающими абрисами. Во-первых, использование ворон и мрачного леса для метафорической визуализации тьмы – самая базовая идея (а значит, понравится большинству). Во-вторых, восприятие мрака возможно, только если в него помещён некий субъект. Свидетель темноты тоже присутствует. Наконец, в-третьих, на картине стоит показать и свет. Быть может, рассеивающийся, поглощаемый, едва заметный, но контраст – одно из ключевых средств художественной выразительности. Поэтому закрытое головой древесной вороны светило – хорошая “идея”. Мелкие то ли птицы, то ли летучие мыши, похожие на облетающую листву, придают полотну лиризм. Звёздочки-светлячки создают ощущение надежды. Это, быть может, отступающая или какая-то совершенно не страшная, не опасная, традиционная, как смена дня и ночи, тьма. Всё сказанное сообщает картина, сгенерированная по одному слову.

Нейросети удивительным образом проявляют и определённые аспекты языковой специфики. Скажем, в русском языке немало синонимов к понятию “темнота”: “мгла”, “тьма”, “мрак”, “темень”, “чернота”… Отдаляющихся по значению изысков вообще великое множество. В английском синонимия устроена иначе и имеет другую природу. Приведённая иллюстрация с образным “осмыслением” темноты получена именно по запросу “darkness”. Вокабула “dark” в тексте тоже может играть роль существительного такого значения, но в виде промпта (то есть вне контекста) она трактуется в ином ключе, и по соответствующему запросу нейросеть выдаст, как правило, портрет тёмного человека – тёмного в смысле расы, настроения или хотя бы одежды. Более того, в девяноста процентах случаев это будет именно девушка хотя бы потому, что “во-первых, это красиво”, согласно статистике, подобные изображения чаще встречаются в сети и, как следствие, они более ожидаемы. Баланс сместится в сторону мужчин, если к значению недостатка яркости и освещённости добавить мотив преступления, который появится при использовании слова “blackness”. Вот только тогда темнота будет трактоваться исключительно в смысле цвета кожи, и соотношение мужчин и женщин окажется пятьдесят на пятьдесят.

Помимо прочего, это заставляет задуматься о том, что английский язык значительно более антропоцентричен, чем русский, который