Муза и алгоритм. Создают ли нейросети настоящее искусство? - Лев Александрович Наумов

от века мистично и связано с ритуалами, а значит, внерационально. Впрочем, здесь нет явного противоречия, поскольку даже если так, то коммуникация возникает всё равно (согласитесь, не всякое общение имеет разумного визави). Зонтаг сама идёт на компромисс, настаивая, будто произведение воспринимается как целое, не разделяясь на семантические составляющие. Не станем спорить, но если оно целое, то перцепция и происходит вместе со смыслом или с чем-то другим, что играет его роль. Кстати, нарочитое отсутствие смысла тоже может служить полноценным субститутом.

В любом случае слова Мерло-Понти вторят не столько Вазари, сколько Винкельману, считавшему историю искусства параллельной истории человечества. Возникает примечательный сюжет об одиночествах: автор – сам за себя, произведение – само за себя, а потом ещё и зритель – сам за себя. Однако важно, что в этой вселенной далёких галактик выстраивается безусловная культурная общность, объединяющая эпохи. Проступают смысловые взаимосвязи, которые нерасторжимы именно в силу своей труднообъяснимой и абсолютно неформальной природы. Грубо говоря, мираж оазиса в условиях музея (в отличие от пустыни), скорее всего, является не фантомом, а настоящим фонтаном. В музее больше доверия чуду!

Мы перешли в эту главу через разговор о Витгенштейне. Его точку зрения на искусство развивал Джозеф Кошут. По мнению последнего, произведение – это даже не высказывание, а, возможно, целый язык. Более того, может статься, что этот язык “имеет смысл только по отношению к самому себе”. Может статься, а может и нет.

Приведённая лингвистическая метафора настолько точна, что вряд ли является сугубо литературным тропом. Смотрите: на свете примерно семь тысяч языков и восемь миллиардов людей. Однако, очевидно, это вовсе не значит, что на каждом наречии говорит примерно миллион сто пятьдесят тысяч человек. На самом деле более 90 % населения планеты общается на десяти языках. В то же самое время каждое произведение искусства может оказаться языком. Большинство людей представляют себе “Мону Лизу”, “Крик” и “Ночной дозор”. Но многие ли знают “Священную аллегорию” Беллини или эту картину (см. илл. 15)?

Перед вами полотно бельгийского художника Поля Дельво “Пейзаж с фонарями”, написанное в 1958 году. В данном случае хотелось бы сразу перейти к сути дела, то есть к вопросу, искусство ли это. Вероятно, здесь вновь не возникнет больших сомнений, хотя, согласитесь, в данном случае гораздо труднее говорить о смысле или смыслах. Уверенные в себе символы не спрыгивают в сознание прямо с холста. В то же самое время картина завораживает и таинственным образом поглощает внимание, подобно вакуумному насосу.

Это не аморфный сюрреализм, вызывающий недоумение или смешки своей чудаковатостью[103]. Загадка полотна Дельво состоит в том, что оно сразу создаёт впечатление глубокой (!) осмысленности. Здесь абсолютно всё (будто бы) не просто так. Вот только почему? Скажем, произведения Сальвадора Дали порой кричат о том, что смысл в них искать не следует, – лукавят, между прочим, но испанский художник активно использовал этот приём. Картина же Дельво не кричит ни о чём. Доминирующее настроение, которое она создаёт, – это покой, безмятежность, неторопливость. Немного пугающая тишина. Пугающая своей абсолютностью. Кажется, что в изображённой сцене нет звуков. Будто все глухи и немы. Разве что, может, скрипят цикады или ветер шелестит в листве. Наверное, там тепло. Это южная ночь, но почему так жутко…

Представленная картина – испытание: физическое, как “Странник над морем тумана” Каспара Давида Фридриха (1818), или смысловое, как “Репродуцирование запрещено” Рене Магритта (1937). Догадались, что роднит все три полотна? В центре каждого из них – человек, показанный с затылка. И это уже начало диалога!

Минорную тональность картине Дельво придаёт в первую очередь аскетичная цветовая палитра: белый, чёрный, серый со скромными добавлениями зелёного, голубого и жёлтого. Для ночи здесь чрезвычайно светло. Важно, что в пространстве произведения находится множество источников света, и едва ли не все они работают более чем странно. Обратите внимание: зачастую свет исходит не от ламп, а то от могилы без надписей справа, то от фонарного перекрестья, то от каменной поверхности… Иногда, падая на стену, он не попадает при этом на землю… Тени бывают разной насыщенности и сплетаются в некую слоистую структуру – более тёмные внезапно затмеваются более светлыми. Женщина на переднем плане отбрасывает тень чётко вправо, в сторону могилы, хотя фонарь, светящий оттуда, очевидно, ближе и ярче… Здесь работает не физика, а метафизика.

Запутано всё: внешне строгие белые стены, вертикальные линии которых параллельны, соединяются не под прямыми углами. Строения внутри заполонены растениями и деревьями. Более того, внутри встречаются даже фонари! В этом мире, вероятно, невозможно что-то вывернуть наизнанку. Пространство напоминает лабиринт, лишённый главного свойства – загадки, проблемы выбора пути. Вроде и путано, но не надо искать вход и выход, не придётся даже утруждаться открыванием дверей. Всё нараспашку и прямолинейно.

Особенно зловеще выглядит крапивоподобное растение, которое выше иных деревьев. Оно сильно выделяется на фоне остальных, поскольку кажется, будто этот исполин буквально растёт, становится больше в данный момент, наступая на окружающий покой, словно новая беда.

Брусчатка, хаотичные плиты (зачем смешиваются эти дорожные покрытия?), крышка люка, напоминающая паутину, – всё это создавало бы впечатление абсолютного хаоса, если бы картина не была чётко структурирована вертикальными линиями. Вытянутые деревья, фонари, героиня, углы стен, столб… Кстати, провода оборваны, но фонари всё равно горят. Может это сон, раз здесь нарушены законы электрофизики? Верный признак, ведь, как известно, во сне выключатели работают, даже если к ним не подведены провода (и не работают, если подведены).

По центру вглубь уходит то ли дорога, то ли площадь, которая перетекает в равнину и далее – в холмы. Случайный полосатый узор плит внезапно прерывается. Вдалеке два человека несут носилки. По всей видимости, с телом. При взгляде на эту маленькую картину в картине – а это действительно отдельный мощный сюжет, – сразу вспоминается полотно Хуго Симберга “Раненый ангел” (1903), и диалог произведений продолжается. Только в данном случае ангел наверняка уже мёртв. Здесь он не мог бы оправиться от ран. Спускающийся кусок ткани только убеждает в возникшей аналогии – это накрыто крыло.

Изумляет невероятное общее спокойствие: несут мертвеца (возможно, мёртвого ангела), но нет никакого пафоса – героиня не шелохнётся, не бросится на помощь двум субтильным носильщикам. Даже если бы речь шла не про живопись, а про кино, она бы всё равно не двинулась.

Это тоже важная черта картины – “Пейзаж с фонарями” правда похож на фильм. Запечатлённый покой не статичен. Фигуры с носилками будто совершают следующий неспешный шаг, а люди на заднем плане даже бегут. Что