Муза и алгоритм. Создают ли нейросети настоящее искусство? - Лев Александрович Наумов

Заметим, современные технологии (не такие современные, как искусственный интеллект) неожиданно подлили масла в огонь: рентгенограмма показала, что изначально на месте мужчины-солдата Джорджоне написал обнажённую женщину… Можете представить себе сюжетный замысел, который не так сильно меняется от подобной замены? Однако посыла (пока назовём это так), заключённого в этой картине, в её неопределённости и содержательности, оказалось вполне достаточно, чтобы Эдуард Мане написал “Завтрак на траве” (1863), инспирированный “Бурей” Джорджоне. Это удивительная и загадочная коммуникация, поскольку “Завтрак…” даже близко не создаёт того эмоционального ощущения тревоги, которое пропитывает зрителя, смотрящего на “Бурю”. Тем не менее их связь безусловна.

Позже в эту игру включился Клод Моне, тоже написавший “Завтрак на траве” (1866), как вызов, но и дань уважения своему почти однофамильцу. Дело в том, что картину Мане сочли непристойной и не взяли на важную выставку, тогда Моне создал нарочито рафинированный “Завтрак…”, в котором уже не было ничего от “Бури” (зато имелось многое от Веласкеса, но сейчас не о нём)… Тем не менее, не будь работы Джорджоне, не было бы картин ни Мане, ни Моне.

Однако вернёмся к Беллини, с которого началась настоящая глава. Пришло время задать вопрос: является ли его “Священная аллегория” произведением искусства? Можно прервать чтение и немного подумать, но возьмём на себя смелость предположить, что вряд ли у кого-то возникнут сомнения.

Изображение разговора как центрального сюжетного события примечательно само по себе, поскольку расширяет фокус и спектр значений произведения. В него тогда попадают и вопросы, связанные с функциями искусства. Если мы вновь откроем энциклопедию или специализированный словарь вроде тех, в которых искали определение в начале предыдущей главы, но на этот раз попробуем узнать, какие именно функции искусства принято выделять, то скорее всего обнаружим некое подмножество следующего списка:

1) воспитательная;

2) познавательная;

3) художественно-концептуальная;

4) утешительно-компенсаторная;

5) гедонистическая;

6) эстетическая;

7) коммуникативная;

8) политическая;

9) общественно-преобразующая;

10) функция-внушение.

О первых трёх чаще всего говорят в школах. Они направлены на получение информации и совершенствование человека, воспринимающего произведение. Следующие три нацелены на терапию, релаксацию и “зализывание ран”. Последние три вообще не для потребителей, а скорее для авторов или даже для заказчиков произведения. Однако главное, что каждую из них без труда можно оспорить… кроме седьмой.

Седьмая функция – это коммуникация. Настоящее искусство – всегда разговор, взаимодействие на некоем языке. Как и общение между людьми, беседа может иметь цель, а может и не иметь. Она может оказаться праздным сотрясанием воздуха или чрезвычайно полезным знакомством. Разговор может принимать форму диалога, а может быть монологом – встречаются же люди-молчуны или собеседники, перед которыми немеешь. Наконец, он может изменить вашу жизнь или забыться через полчаса. Может оказаться интересным или докучным. Может идти на пользу или во вред…

Современный художник Джеймс Таррелл крайне удачно сформулировал[95]: “Искусство – это завершённая передача. Нельзя просто выбросить его в мир – кто-то должен его поймать”. Стороны могут быть самыми разными: выше мы обсуждали невероятный пример коммуникации именно между художниками – пас от Джорджоне к Моне через Мане. Но всё-таки, как правило, в подобных рассуждениях имеется в виду передача “смысла” от автора к тому, кто воспринимает произведение.

Ещё Кант утверждал: перцепция искусства подразумевает извлечение смыслов. Это не значит, будто мы, подходя, например, к картине на стене музея, всякий раз приносим с собой “мастерок” или “стамеску”, чтобы с усилием и усердием “выковыривать” сокрытые послания. Равно как не стоит полагать, будто в нас сразу запускается трёхступенчатый рациональный и последовательный процесс построения интерпретации, описанный Эрвином Панофским в эссе “Иконография и иконология”[96]. На самом деле срабатывает что-то вроде инстинкта, и поиск смысла происходит сам собой. Он вполне может быть безуспешным, но важно – состоялась ли попытка? Произошёл ли внутренний рывок? Возник ли вопрос: что произведение говорит мне? Юрий Лотман как-то заметил: непонятное оскорбительно для зрителя.

“Оскорбительно” – это лишь вершина айсберга. По мнению автора этих строк, куда большее значение здесь имеет страх. Непонятное пугает. Пугает не своим образом или внешним видом, а самим фактом, самой возможностью непонимания или невозможностью понимания. Люди часто страдают или пытаются избавиться от фобий разной природы, но мало кто отдаёт себе отчёт в том, что мы почти поголовно страдаем боязнью отсутствия смысла.

Джон Рёскин писал: “Когда мы строим, давайте думать, что мы строим навечно”. Давайте. Очень романтичная и приятная мысль. Если не держать её в голове, то возводить здание значительно труднее – мотивация тает. Нелегко тратить силы и время на зодчество, если всё – тлен. Мы очень боимся, что на самом деле мир проще, чем нам нравится думать. Грубо говоря, на ситуацию можно взглянуть так: болезнью роста представителей нашего биологического вида является то, что с детства грядущее зрелое бытие представляется нам чем-то слишком упорядоченным, имеющим чёткую структуру, а главное – смысл. Отсутствие значимости может стать для кого-то болезненным прозрением: люди ведут довольно тривиальное, вовсе не возвышенное существование. Не будет даже большим преувеличением, если мы назовём его “не вполне осознанным”. И это – при наличии сознания! Так в чём же тогда смысл последнего?..

Стержневым, сшивающим эпохи воедино процессом является продолжение жизни, которая, насколько можно судить по накопленному человечеством опыту, вовсе не становится осмысленнее в гонке поколений. Более того, чаще нам кажется, что предки в этом отношении имели преимущества перед нами (вспомним о Жермене Базене с его верой в “золотой век”). Однако расстраиваться не стоит – это тоже иллюзия.

Ситуация была бы невероятно печальной, если бы в суете всей этой вертящейся вокруг совокупления бессмыслицы люди не умудрялись создавать удивительные художественные произведения, вымышленные миры и истории, которые оказывались бы способными придавать мотивацию всему, в том числе и упомянутым полуинстинктивным действиям. Иными словами, если вдуматься, искусство играет в описанной круговерти несколько более существенную роль, чем принято считать. Мы ищем смыслы в произведениях искусства, потому что смысл искусства – в том, чтобы был смысл.

Именно это подводит нас к ключевой проблеме с восприятием, а точнее, с принятием нейросетей. Если создание смыслов может быть автоматизировано, то это наносит удар по статусу человека как такового. Иными словами, для многих утвердительный ответ на вопрос, вынесенный в название настоящей книги, скорее девальвирует искусство, нежели вызывает восхищение новыми возможностями, хотя это, конечно, странный вывод. Тем не менее люди, настроенные на разочарование, почти наверняка придут именно к нему.

По мнению