Муза и алгоритм. Создают ли нейросети настоящее искусство? - Лев Александрович Наумов

раз повторим: обсуждаемые две картины были получены в одной и той же выдаче. Автор этих строк не конкретизировал ничего, отправив запрос из единственного слова. Тем не менее нейросеть восприняла или, если угодно, “проинтерпретировала” промпт по-разному: на первой абсурд изображён как откровение, а на второй запечатлён абсурд потребления. Интерпретации ли это? Странно говорить о высшей нервной деятельности искусственного интеллекта, однако её ведь тоже можно моделировать посредством вероятностного алгоритма. И какая, в сущности, разница, когда мы смотрим на результаты, – породил их биохимический или вычислительный процесс?

Французский поэт и критик Жан Мореас, известный в первую очередь как автор понятия “символизм”[107], утверждал, что задача или неотторжимая цель этого художественного течения состоит в том, чтобы “одеть идею в чувственные формы”. Важно отметить, что очень быстро термин начал существовать в отрыве от того направления, с целью описания которого он возник. По сути, слово “символизм” стало использоваться для характеристики произвольного интуитивного, базирующегося на чистом воображении стиля живописи, избегающего натурализма и претензий на объективность. Иными словами, так можно описать широчайший спектр рукотворных феноменов… равно как и изображений, порождённых нейросетями.

Вот шесть вариаций картины “Священная аллегория” (см. илл. 22) в исполнении нейросети. В данном случае название взято в обычные кавычки, поскольку оно совпадает с запросом. Эти работы не являются удачными, однако у них есть ряд примечательных свойств. Трудно не заметить, что большинство имеет форму круга – как символа идеала, совершенства, гармонии, бесконечности, единства, целостности, священности или духовности, что интересно само по себе. Однако куда более занимательно то, что на двух верхних нейросеть, очевидно, между делом изобразила Бога.

Заметим, что просить нарисовать Его непосредственно – затея довольно бессмысленная, поскольку всякий раз будут получаться портреты бородатого мужчины, иногда – в облаках и с поднятым перстом. Это стереотип, а в каком-то смысле даже архетип антропоморфного божества. Собственно, борода – деталь образа божия во множестве архаичных религиозных традиций, вследствие чего ортодоксально верующие предпочитают не бриться. Именно потому особое значение приобретает то, что в данном случае Бог появляется как необходимый участник, но не доминанта. В Нём есть нечто “по образу и подобию”, но есть и что-то ещё. Важно следующее: Он помещён в какую-то многослойную рамочную структуру… которую по отношению к бытию и представляет собой любая беседа. Примечателен также образ на первой из вариаций, воплощающий в себе святость как таковую, – в нём объединены черты девы Марии, ангела и некоего материального артефакта вроде “Грааля”. Впрочем, можно сменить кавычки, ведь единого мнения о том, что такое <Грааль>, не существует – некоторые считают, будто это чаша, стоявшая на столе во время Тайной вечери, куда Иосиф Аримафейский позже слил кровь Христа. Другие источники называют так копьё Лонгина. Третьи – камень, изумруд, выпавший изо лба Люцифера. Четвёртые полагают, что это книга. А кто-то уверен, будто речь о ювелирном изделии, вроде того, которое изображено на картине. Впрочем, имеются и другие варианты, включая то, что это – человек.

Однако повторим: сами по себе приведённые иллюстрации вряд ли можно отнести к удачным – как в силу исполнительского несовершенства, так и из-за аморфной, а то и хаотичной образности. Тем не менее нейросетям под силу сгенерировать и картины, которые вполне уместно было бы назвать <Священная аллегория>. Вот некоторые из них (см. илл. 23). Не стоит искать в каждой связь или сходство с полотном Беллини, а также отражение всего того, что было сказано о его смысле. Многие вообще нужно рассматривать вне христианской символики и даже самого универсально религиозного контекста[108]. Однако попробуйте примерить название “Священная аллегория” на каждую. Задумайтесь, что оно будет значить в том или ином случае – что даст, добавит к созданному визуальному образу или возьмёт от изображённых предметов и людей. Ещё раз: не стоит с лупой искать исполнительские шероховатости. Если кого-то смущает, например, прорисовка лиц, то посмотрите на классику из классики – “Непорочное зачатие” Бартоломе Эстебана Мурильо (1678).

Как внимательный читатель уже догадался, стадию запросов из одного слова мы миновали. Они были интересны на правах эксперимента или “пробы кисти”, но не более того. Куда увлекательнее взаимодействовать с нейронной сетью на уровне сюжета. Вот, скажем, несколько картин (см. илл. 24), созданных по промпту “ноктюрн, люди прогуливаются по ночному городу при свете луны, но даже не подозревают, какая опасность их ждёт”. Следует признать, что автор представлял себе результаты несколько иначе. В запросе, как видно, не было ничего про дождь, тогда как подавляющее большинство картин изображают именно людей с зонтами, словно опасность трактуется искусственным интеллектом однозначно: угрожает плохая погода. Единственное содержательное исключение, в котором (скажем прямо, не без усилий) удаётся уловить ощущение тревоги иной природы, – это последняя работа. Здесь чувствуется поступь войны по парижской улице.

Так или иначе, произведения серии назовём <Городской ноктюрн>. Нельзя сказать, что они являются невероятной творческой удачей, но для украшения интерьера, бесспорно, подойдут.

С целью создания чего-то более выраженного и содержательного стоит чётче формулировать даже достаточно неконкретную задачу. То, как может выглядеть картина “Зимнее одиночество”, интуитивно понятно: скорее всего, это человек на снегу. Если главным героем выступит мужчина, минорная тональность окажется куда менее звучной, чем в случае, если центральный образ будет женским.

Слово “одиночество” как таковое не включает оценки. У поэта Александра Дольского, например, есть ода этому состоянию. Чаще оно, положим, связывается с грустью, но по сути, просто отражает факт или статус. Тем не менее картина с девушкой сделала бы главной темой не столько одиночество, сколько страдание, судьбу, предательство, измену, трагедию или что-то в этом духе.

В сказанном нетрудно убедиться: вот не женское “Зимнее одиночество” (см. илл. 25). Кавычки здесь традиционные, поскольку название полностью совпадает с запросом. Работа довольно удачная в том числе и с точки зрения запечатлённого света. Кажется, будто, в сущности, изображён погожий зимний денёк, но психологически тягостное ощущение, чувство значительности ситуации передаётся за счёт игры оттенками. Выбор чёрно-белой с лёгким голубым отливом палитры представляется ещё одним верным художественным решением. Свет формирует что-то вроде дороги, подсказывает путь вперёд, в бескрайнюю белую даль. У автора этих строк создаётся впечатление, будто главный герой – солдат времён Второй мировой войны. Можно посмотреть на полотно и иначе. То, что допустимы множественные прочтения, безусловно, также относится к сильным сторонам работы, которую, в принципе, уместно было бы назвать <После войны>.

Картины женского зимнего одиночества (см. илл. 26) существенно более яркие, но однозначные. Мы можем рассуждать о каждой из героинь – находить надежду или