Муза и алгоритм. Создают ли нейросети настоящее искусство? - Лев Александрович Наумов

отчаяние, – однако смысловой спектр тут куда у́же. Исключение составляет разве что последняя, на которой девушка будто с усилием скрывает эмоции. У неё значительно более иконографическое и таинственное выражение лица, чем у “Моны Лизы”. Здесь будто ничто не случайно: ни жёлтые птицы (символ разлуки), ни какая-то рама на заднем плане (словно зима не настоящая, не природная, а надуманная, эмоциональная), ни та неловкая конфигурация изящных пальцев, которой она ухватила чашку, будто создавая иллюзию того, что всё в порядке. Заметим: это совсем не бросается в глаза. И держать чашку, замерев в подобном жесте, действительно можно… если тебя застали врасплох.

Обсуждаемая картина обладает чертами фотографии, она несёт в себе ощущение пойманного мгновения, неловкости, выдачи желаемого за действительное. Всё это можно отнести к невероятному везению, творческой удаче… а также к результатам выбора. Скажем, чтобы привести на страницах настоящей книги четыре варианта женского <Зимнего одиночества>, было сгенерировано двенадцать изображений. Это довольно высокий КПД. Однако нужно признать, что на момент отправки запросов результат представлялся автору достаточно размыто. Быть может, именно потому очевидная удачность четвёртой картины произвела (своей неожиданностью) сильное впечатление. Впрочем, чаще приходится работать с гораздо более конкретными замыслами.

У вашего покорного слуги имелась идея образа – культ, возникший вокруг печатной машинки. Люди то ли молятся, то ли служат ей. Они расселись в зале некой церкви, словно клавиши старого “Ундервуда”. Странная религия подчиняет их себе. На этот раз задумка представлялась вполне конкретно, и, описав её в запросе, с первого же раза удалось получить неплохие изображения (см. илл. 27). Однако и здесь возникли две интерпретации: на первой – некая корпорация и поклонение старинному (вероятно, счётному) аппарату. На второй же – что-то вроде подпольной секты в интерьере старой церкви, молящейся довольно современному экрану с клавиатурой.

Распространённая ситуация состоит в том, что чаще всего именно первая выдача кажется нам наиболее интересной. За впечатлением от того, как промпт превратился из аморфного словесного замысла (который подчас “художник” едва ли утруждается даже заранее вообразить) в полноценный визуальный образ, может последовать желание улучшить результат – отправить запрос повторно или скорректировать его, но… в большинстве случаев вторая и последующие выдачи покажутся хуже. Именно “покажутся”! Это сугубо психологический момент: первая встреча с воплощённой идеей не повторится. Причина сродни тому, отчего большинство людей в ответ на вопрос о любимой еде из своего детства называют котлеты, приготовленные их бабушкой.

Заметим, что сказанное делает примечательным случай с одинокой зимней девушкой, который мы обсуждали выше: лучшая работа выпала только в четвёртый раз. Почему здесь нет противоречия? Потому что отсутствовала оригинальная идея, ведь “зимнее одиночество” – это ещё не образ, а только слова. Всё встало на свои места именно тогда, когда появилась картина с жёлтыми птицами.

Можно подумать и о чём-то сюжетном. Например: “большой город, один человек совершил преступление против другого, но секрет остался неразгаданным”. Таков текст запроса, а таков результат (см. илл. 28). Очевидно, что речь идёт об убийстве. Убийце явился фантом жертвы – иначе почему этот мужчина висит за окном небоскрёба? Призрак требует ответа и жестом зовёт преступника (уже опрокинувшего стаканчик-другой) куда-то… Озаглавить полотно хочется <Цветной нуар>.

По промпту “люди запутались в отношениях:: 2 кровати не застелены:: 2 лабиринт комнат:: 1 чёрные дыры:: 1” можно получить что-то в таком роде (см. илл. 29). Напомним, двойное двоеточие позволяет делать составные запросы, результат генерации по которым должен соответствовать каждой части. При этом если после двоеточия указать число, то оно будет проинтерпретировано как относительный вес слов, стоящих слева от знака. Так что мы сделали образный компонент – запутавшихся людей и незастеленные кровати – вдвое более весомыми, чем элементы интерьера – лабиринт и чёрные дыры.

Заметим, что в Midjourney до четвёртой версии веса могли принимать только целые значения, но потом стали допустимы и дроби. Ранее, используя двойные двоеточия, мы не указывали числа, что уравнивало приоритеты всех частей. Подчеркнём: веса относительные, а значит, если бы четыре компонента приведённого выше запроса имели установки не 2, 2, 1, 1, а 60, 60, 30, 30, это не изменило бы сути. Наконец, для понимания происходящего добавим, что ключ антизапроса “-no” эквивалентен установке для указанной после него части промпта веса в –0,5.

Продолжим. Если отправить модели текст “тени значат больше чем реальность:: акварель”, присовокупив негативный запрос, обеспечивающий отсутствие людей, то можно получить что-то такое (см. илл. 30). Достаточно выразительные изображения. Назвать их хочется <Мимолётность присутствия>, поскольку на этих картинах всё кажется недавно оставленным – будто человек только что вышел. Он или она совсем рядом. Быть может, мы даже видим здесь предметы их глазами. И, кажется, что этот взгляд напитан любовью. Тут всё очень по-людски, но нет субъекта. Впрочем, не исключено, что у читателя создалось другое впечатление, дело не в том. На приведённом примере удобно рассмотреть ещё одну возможность, появившуюся в Midjourney, начиная с пятой версии: нейросеть позволяет достраивать полученные изображения со всех или с отдельных сторон. Таким образом можно расширять, дополнять или в каком-то смысле осваивать возникший мир. Вот пара результатов двукратного “зума” (иными словами, достраивания во все стороны) на примере последней вариации <Мимолётности присутствия> (см. илл. 31).

Поскольку автор этих строк имеет опыт работы главным редактором издательства, задача иллюстрирования и оформления книг ему знакома не понаслышке. Иногда можно получить подходящие изображения, используя в качестве промптов цитаты из произведений. Скажем, некоторые из <Священных аллегорий> (см. илл. 23) были получены в ответ на отдельные фразы из Евангелия. Это открывает определённые возможности, однако данный способ слишком лобовой. Если бы вашему покорному слуге довелось готовить издание романа Франца Кафки “Замок”, он не преминул бы сопроводить его такими (см. илл. 32) или такими (см. илл. 33) работами. Честно говоря, трудно припомнить другие изображения, которые столь чётко соответствовали бы внутреннему представлению автора этих строк об упомянутой книге. И разумеется, они получены вовсе не из цитат, а из трактовки и осмысления романа Кафки. Развить эти стили в наборы иллюстраций не представляется чем-то затруднительным.

Наконец, взгляните на три следующие работы: “Безусловное присутствие” (см. илл. 34), <Картина мира> (см. илл. 35) и <Вместе> (см. илл. 36). Рассматривать, равно как и интерпретировать их можно долго и тщательно. При этом образность и стиль каждой имеют свои уникальные черты. В первой – что-то от планарной задумчивой живописи с едва уловимым налётом сюрреализма. Тем не менее она довольно прямолинейна – говорит то, что изображает. Вторая – в духе европейского метафизического искусства прошлого века. Похоже