Шепоты дикого леса - Уилла Рис

лечебнике, без труда открыв ту самую страницу, на которой она записала его много лет назад. Книга была столь объемистой и заполненной, что раньше я могла просто не заметить записей, сделанных ее рукой. Таково было простое объяснение. Ее аккуратный круглый почерк попросту затерялся посреди десятков фрагментов незнакомого мне, по-старинному витиеватого письма. Но часть меня считала, что книга неспроста показала эту запись именно сейчас. И что она каким-то образом дополняла мои сны.

Водя пальцем по строчкам с ингредиентами, я спустилась до конца страницы и погладила контуры знакомой подписи. Огуречные консервы я никогда в жизни не делала, но успех с ежевичным вареньем окрылял, а пряность огурцов из сна оставалась у меня во рту и после пробуждения.

Неожиданно стало понятно, что мне необходимо опробовать рецепт, которым пополнила лечебник Сара. Никогда прежде я искренне не исповедовала ни одной религии. Мне случалось попадать в приемные семьи, в которых заставляли ходить на службу или в протестантскую воскресную школу. В моей памяти особенно запечатлелось одно лето, когда Сара плакала каждый день, потому что нас отправили в школу с религиозным уклоном, где, чтобы заслужить себе право на обед, нужно было заниматься по Библии. Я делала это механически, следя за стрелкой часов и не веря ничему, что нам говорили. Никто не мог нас спасти. Ни человек, ни божество. Только мы сами.

Но своеобразный симбиоз, в который верила та, кому я обязана именем, — между диколесьем, дающим блага, и ее семьей, ухаживавшей за ним, — почему-то находил во мне отклик. И, скорее всего, потому, что Сара всем своим существом также верила в силу своей матери и диколесья — даже после того, как связь между лесным садом и ее семьей оказалась разорвана.

Изучая книгу Сары, восстанавливала ли я тем самым утраченную связь? Не этого ли добивалась Бабуля? Изначально я смотрела на происходящее как на терапию. Активный отдых в сельской местности, передышка от городской жизни — способ оправиться после всего, что со мной случилось. Реабилитационный процесс после пережитой утраты. Только чем чаще мне снилось прошлое Сары, тем сильнее я склонялась к мысли, что это лето может стать чем-то бо́льшим. ***

Следующие две недели поводы для моих походов в сад были не менее знаковыми, но совершала я их в одиночестве. Но не в полном. Моим постоянным спутником стал мышонок, и по какой-то причине я не решалась его прогнать. Заметив его в лесу в первый раз, я машинально предположила, что это — другая мышь, а не та же, что появлялась в доме. Но гнутые усы и серый с белым мех были слишком характерны, чтобы ошибиться. Собирая грецкие орехи, я исподтишка наблюдала, как зверек грызет семечки подсолнуха, добыв их из накренившегося к земле цветка на высоком стебле. Как-то я увидела, что он дремлет в коробочке ваточника, которая уже раскрылась, выбросив наружу семена и оставив внутри мягкое ложе из шелковистого волокна, на котором вполне могла устроиться достаточно сообразительная мышь. В тот день я срезала цветущую полынь и, когда закончила, легонько коснулась кроватки зверька, чтобы предупредить его об этом.

Собирался он вернуться вместе со мной или нет — показалось правильным так поступить.

И — вполне ожидаемо — после того, как я связала полынь в пучки и начала развешивать их вниз головками на бельевой веревке, протянутой мною на кухне специально для сушки трав, в гостиной на спинке ближайшего ко мне кресла появился мышонок.

— Здесь что, где-то есть дверца для животных, про которую мне не сказали? — спросила я. Конечно же, в ответ он только встопорщил свои погнутые усы. — Хорошо, что завтра мне нужно в город. А то ты не самый лучший собеседник.

Пришло время отнести Бабуле всякую всячину из сада — ее набралось больше, чем на корзину. Что-то нужно было ей самой для «укрепления духа» — например, персиковый ликер, который она запасла прошлой весной в погребе, разлитый по старинным бутылкам из зеленого стекла, с пробками из красного воска. Еще были кое-какие ингредиенты для мыла и увлажняющего крема вроде сушеной лаванды и полынь для чая, облегчающего менструальные боли. Кое-что из содержимого я сама подготовила к продаже — например, грецкие орехи, которые я колола, пока вместо ежевичных пятен на моих пальцах не появились темно-зеленые следы от их скорлупы.

Я уже один раз съездила в город разнести для Бабули заказы. Она выглядела лучше. Цвет лица стал более здоровым. Кашель прошел. Это радовало. Только расстраивало, что Джойс оказалась права: Бабуле нужно было от меня отдохнуть. Не хотелось никого обременять или осложнять кому-то жизнь. А вышло все именно так, и это уязвляло мою гордость.

Закончив развешивать полынь, я уложила все необходимое в корзину из ивовых прутьев и в деревянный ящик, который тоже нашла в погребе. Банки с заготовками — ежевичным вареньем и огурцами, приготовленными после, — я хранила в чулане. Маринованные огурчики Сары. Благодаря снам я знала, каковы они на вкус. Но все же, впервые услышав этот хруст и ощутив эту пряность во рту, я не смогла сдержать слез. Огурчиками я собиралась угощать тех, кто придет на Сбор, а не продавать их в городе.

Когда раздался стук во входную дверь, мышь исчезла со спинки кресла, будто ее ветром сдуло. И сразу появилась на кухне, на столешнице рядом с деревянным ящиком, будто намеревалась бок о бок со мной встретить неожиданного посетителя.

— Ну, с тобой мне волноваться не о чем, — сказала я, шутливо закатив глаза в ответ на поддержку крошечного друга.

Отряхнув руки, я подошла к двери и, не забывая о непойманном убийце, выглянула в окно, прежде чем поворачивать ручку. Я предполагала, что это Том вернулся за своей порцией варенья, но ошиблась. До сих пор я в основном пользовалась задней дверью, потому парадная открывалась все еще тяжело. Разумеется, сейчас, чтобы заставить ее сдвинуться, я приложила чересчур много усилий, и момент открытия выглядел внезапно и преувеличенно драматично. На крыльце, отделенный от меня защитной сеткой, стоял Джейкоб. Он разглядывал красные резиновые сапоги, убрать которые у меня все еще не хватало духа.

— О, приветик, — сказала я тоном, прозвучавшим после моего неуклюжего появления на пороге абсолютно неубедительно и нарочито небрежно. Не знаю, что на это повлияло — Лу или тот случай с монардой, — но теперь мое сознание протестовало против идеи поддерживать с биологом прежнюю отстраненность. Когда я увидела его ухаживающим за растением в сквере, он стал для меня просто Джейкобом.

В руках Джейкоб держал