Под зонтом в Токио. Фрагменты японской жизни - Фабио Себастьяно Тана

Подчеркнуть то, что знатное происхождение не имеет особенного значения, помогает и сама структура дорамы: главному герою здесь противопоставлен своего рода двойник – Ятаро Ивасаки, также историческая личность. Он придает идеологии Рёмы, во многом романтичной и абстрактной, некоторую конкретность. В «Рёма-дэн», во время интервью, которое как раз и берет у него Сиран Сакадзаки, автор первой биографии Рёмы Ятаро рассказывает о своих воспоминаниях, начиная с детских лет. Он земляк и ровесник Рёмы, но происходит из еще более низкого социального слоя: Ятаро – внук самурая, продавшего свой статус из‑за долгов, и, как видно в одной из начальных сцен, еще будучи ребенком, он не смел приближаться к играющим и купающимся сыновьям самураев, пусть и низкого ранга. И в то же время Ятаро стал одним из строителей японского капитализма. В тайга-дораме Сиран Сакадзаки не особенно симпатизирует Ятаро, противопоставляя патриотизм, основанный на деньгах, патриотизму, состоящему лишь из идеалов, который, по его мнению, присущ мышлению и действиям Рёмы. Однако герой из Тосы не столь статичен. Напротив, он впоследствии и сам займется торговлей, и в бурном развитии сюжета станет понятно, что общий экономический интерес японцев и иностранцев после преодоления фазы взаимной вражды сделается своего рода пружиной прогресса. Если из уст Томаса Гловера, самого известного и важного из иностранных купцов, проживавших в Нагасаки, звучат слова похвалы в адрес первых смелых местных промышленников, таких как Ятаро, то развеять любые сомнения в роли бизнеса в современном обществе берется сам Рёма, говорящий своему визави:

Деньги – это фундамент. Построй крупнейшую компанию в этой стране и сделай людей счастливыми. Я не смогу. Эта задача под силу только тебе, Ятаро. Есть то, что должен сделать ты, и то, что должен сделать я.

В «Сказании о Рёме» мы вместе с героем проходим весь путь его жизни, вместе с ним рассуждаем о государстве, радуемся, боимся, надеемся. И в конце присутствуем при его смерти от рук убийц, подосланных сторонниками сёгуната, выступавшего против партии Сацумы и Тёсю, к которой присоединился и клан Тоса. Убийство бессмысленное, учитывая, что сёгунат все равно уже проиграл битву. Но такая гибель вознесла Рёму на высшую ступень японского героизма, на высоту величия поражения.

Впрочем, о поражении как таковом в его случае говорить не приходится: однако то обстоятельство, что он был убит за несколько дней до воплощения его идеалов в реальность, добавляет его смерти трагизма и, как мы сказали, величия, а также работает на его популярность, уступающую, пожалуй, лишь популярности Минамото-но Ёсицунэ – героя, обреченного на гибель, храброго воина и умелого стратега, жившего в XII веке, которому посвятили несколько тайга-дорам. Впрочем, период Бакумацу известен множеством достойных людей, которые были замучены и убиты за свои идеалы, а потому, в понимании японцев, заслуживают не только уважения, но и любви. Почти так же, как Рёма, известен и любим Такамори Сайго, главный герой тайга-дорамы 2018 года «Сэгодон» («Господин Сайго» на кагосимском диалекте), снятой по одноименному роману Марико Хаяси: в восьмидесятые годы она прославилась как автор многочисленных эссе, романов и рассказов, многие из которых были посвящены японским женщинам разных эпох, а также как ведущая крайне успешных программ на телевидении.

Сайго Такамори часто вспоминают как «последнего самурая» Японской империи. В известном голливудском фильме речь именно о нем, хотя он и выведен под другим именем. Мы же «познакомились» с ним поближе во время наших токийских прогулок, проходя под величественной статуей «последнего самурая», установленной в важной локации столицы – на аллее сакуры в парке Уэно, которая в конце марта, во время ханами, становится одним из самых многолюдных мест города. При взгляде на статую видно, что Сайго Такамори был человеком крупного телосложения с круглым лицом, не особенно выразительным и будто бы не сочетающимся с образом воина и государственного мужа. На нем неформальное кимоно; в правой руке он держит поводок собаки, которую вывел на прогулку: в общем-то Такамори мог бы сойти за простого человека, если бы в левой руке он не сжимал рукоятку меча – знак того, что перед нами самурай. Слова, высеченные на постаменте, словно бы подтверждают эту его двойственную природу – героическую и человеческую: нам сообщают, что «заслуги нашего возлюбленного Сайго перед нацией не нуждаются в панегириках, ибо они засвидетельствованы глазами и ушами народа».

В словах на памятнике есть немалая доля истины, ибо Сайго Такамори, несмотря на незнатное происхождение*, все же возглавил победоносный поход княжеств, боровшихся против сёгуната во имя восстановления императорской власти. И среди важнейших этапов этого похода была осада замка Айдзу-Вакамацу. В первые годы периода Мэйдзи Такамори занимал важные правительственные посты, но затем вошел в острый конфликт с правящей олигархией, обвинив ее в том, что она более стремится к личному обогащению, нежели к благоденствию граждан. Его бунт, без сомнения, был моральным протестом, воплощением буси но насакэ – «состраданием воина», что в некотором роде сродни долгу защищать слабых и угнетенных, присущему европейским рыцарям. Он был убежден, что безопасность нации должна оставаться прерогативой самураев и не может быть вверена армии призывников, ведь сама эта армия зиждется на услугах беспринципных торговцев оружием. В итоге герой, одержавший множество побед, по сути, восстал против того, за что сражался, и в 1877 году вновь сумел стать лидером гражданской войны. Однако ему не суждено было избежать сокрушительного поражения, и рассказывают, что, не желая попасть в руки врага живым, он совершил самоубийство.

В действительности же существует множество версий этого эпизода из жизни Сайго Такамори, произошедшего после битвы при Сирояме – одного из переломных моментов в истории Японии: дорамы вновь и вновь предлагают их зрителю, а тот, в свою очередь, не устает их пересматривать. Два сериала – «Сакура Яэ» и «Сэгодон» – два взгляда на одно и то же событие. В «Сакуре Яэ» создатели дорамы слишком, пожалуй, упростили исторический материал: битва здесь предстает как неравный бой между современной армией – солдатами в западной униформе, палящими из пушек – и ратью самураев, готовых к рукопашной атаке, которые гибнут под вражескими пулями. Сайго тоже ранили. Он упал, но поднялся, встал на колени, положил перед собой меч и будто бы приготовился к медитации или молитве; лицо его, безмятежное, но с сосредоточенным взглядом, обрамленное непривычной для него бородой, столь мало похожее на лицо с памятника в Уэно, озарялось светом заходящего солнца. Сайго произнес ставшую знаменитой фразу: «Время пришло». Один из его самых верных спутников, стоя позади, обнажил меч для ритуала. Голос за кадром сообщил: «Спустя десять лет после войны в Айдзу-Вакамацу трагедия повторится, и число жертв превысит десять тысяч. Так люди вновь узнают муки братоубийственной войны». Меч сверкнул – и сцена закончилась.

В «Сэгодоне» этот эпизод представлен несколько иначе. Безусловно, сохранена ситуация военного конфликта: с одной стороны – правительственные войска с пушками и современным обмундированием, с другой – явно более слабые мятежники, главный герой которых с начала и до конца сохраняет боевой дух и чувство единства со своим войском. В то время как в Токио правительство провозглашало, что «Япония, созданная самураями, ныне полностью изменилась», Сайго, не пытаясь даже поднять ружье, бежал навстречу вражеским пулям, пока не пал под выстрелами. Глядя на эту сцену, зрители, даже самые скептично настроенные, неизбежно переходили на сторону «последнего самурая».

Участь Такамори Сайго в некотором смысле совершенна: слава и падение, всеобщее восхищение и презрение – вот яркий пример судьбы, которая избавила героя от,