Под зонтом в Токио. Фрагменты японской жизни - Фабио Себастьяно Тана

казалось бы, непреодолимой послепобедной рутины. Кроме того, стратегия победителей была невероятно продуманной и даже хитрой: они включили в свою систему власти большое число прежних противников; самых непримиримых из них уничтожили, однако впоследствии их же, уже мертвых, кооптировали. Вот почему политическое изгнание Сайго длилось недолго, и вскоре он был реабилитирован. Двадцать один год спустя после его смерти на холмике в парке Уэно ему воздвигли статую. Говорят, она сразу же стала объектом своего рода паломничества, поддерживаемого в основном теми, кто видел в последнем самурае символ национализма и традиций. Именно поэтому во время оккупации американцы сочли, что целесообразнее будет снести эту статую. Впрочем, в конце концов они передумали: ведь, по сути, не было никаких причин наносить удар по столь любимой японцами фигуре, пусть и несколько неуместно помещенной в пантеон Мэйдзи, учитывая, что Такамори Сайго умер в статусе мятежника.

Ил. 10. Слева направо: Ёсинобу Токугава (последний сёгун), Яэ Ямамото (Сакура Яэ) и Такамори Сайго (Сэгодон)

По этому поводу «Сэгодон» поднимает интересные вопросы в своей заключительной сцене. Действие переносится с поля битвы при Сирояме в парк Уэно, то есть из 1877‑го в 1898 год. Япония уже успокоилась, прежняя ненависть позабылась – во имя прогресса нации. Среди деревьев обустроен партер с аккуратно расставленными стульями, на которых сидят многочисленные сановники и, улыбаясь, аплодируют. Это церемония открытия статуи Такамори Сайго – той самой, хорошо знакомой и нам. Но вот неожиданная развязка: женщина, сидящая в первом ряду, жена Сайго, смотрит на статую с недоверием, а потом вдруг встает и кричит: «Нет, это не он! Этот человек – не мой муж! Это не он!» Создатели сериала словно бы сообщают, что эта статуя стандартизирует и упрощает личность, по крайней мере в глазах современного японца, потенциального зрителя тайга-дорамы, полностью упуская смысл «величия поражения».

Впрочем, столь эмоциональное высказывание супруги Сайго – отметим, третьей и последней – можно интерпретировать и как непосредственно критику памятника, в котором, по ее мнению, отсутствует сходство с реальным человеком. Создатель его, в самом деле, взял за образец – не по небрежности, а потому, что не нашлось ничего более подходящего – портрет, написанный в 1883 году Эдоардо Киоссоне. В свою очередь, лигурийский художник, чья коллекция японских предметов стала основой превосходного музея в Генуе, носящего его имя, сделал все что мог, чтобы портрет был похож на реального Сайго. Но к тому времени самурай уже скончался и единственными людьми, кто мог послужить ориентиром для художника, стали брат и кузен Такамори.

Среди главных героев тайга-дорам, посвященных бакумацу, есть те, о ком по праву можно сказать, что то были герои «величия поражения». Один из них, Исами Кондо, – в центре сериала 2004 года. Это дорама о Синсэнгуми – полиции, созданной сёгуном в 1864 году, чтобы не допустить перехода Киото под контроль сторонников императорской власти, и после конца сёгуната превратившейся в небольшое войско повстанцев, которому было суждено пасть в течение года. Начальные титры «Синсэнгуми» предваряют грозовые тучи, и, конечно, такой выбор заставки не лишен оснований, ибо если время бакумацу – это темная пора японской истории, то кровавая судьба Синсэнгуми – особенно. Кондо, командир этого ополчения, – личность противоречивая. В телевизионной драме он предстает – и, возможно, таким он и был в действительности – поборником тех же идеалов патриотизма и верности согласно заветам бусидо, что и Сайго, хотя и находился на противоположном от него полюсе – как социальном, так и политическом. Кондо руководил политической полицией, то есть исполнял роль, которая едва ли вызывает симпатии. А все же в итоге он стал еще одним героем, отмеченным «величием поражения». Последняя серия – можно сказать, апофеоз его гордости и верности, хотя и не совсем ясно, на кого и на что именно они были направлены – возможно, на того самого Мацудайру Катамори, защитника замка Айдзу-Вакамацу, который, будучи главным советником последнего сёгуна, выступил покровителем создания Синсэнгуми.

После ряда стычек между его людьми и солдатами Тёсю, Сацумы и Тосы, стремившимися очистить Японию от всех противников реставрации Мэйдзи, Кондо укрылся в Нагарэяме, где и был схвачен. В тайга-дораме мы видим его на допросе. Командира Синсэнгуми обвиняют в причастности к убийству Рёмы Сакамото, а он – бесстрастно, спокойно, учтиво, как и подобает настоящему самураю, решительно отрицает это и гневается лишь тогда, когда его обвиняют во лжи. «У нас, в Синсэнгуми, не может быть и речи о подобном гнусном преступлении», – говорит он. Другие убийства – да, это их рук дело, но никогда у тех преступлений не было никаких заказчиков. «Это всегда – лишь мое решение», – заявил он. Допрос сменяется судом, или, вернее, судебным фарсом. Трое судей, призванных решить судьбу командира и не проявивших ни малейшей снисходительности, разъясняют Кондо, что он должен сотрудничать с ними, предав своих товарищей, либо понесет заслуженное наказание. Ему говорят – небезосновательно, хотя и в крайне грубой форме, – что все его покинули и что Токугава, за которых он сражался, повержены, как и сам сёгунат. Но Кондо не отступает ни на шаг. Он знает, что мог бы спастись, уступив, но желает принять на себя всю ярость Сацумы, Тёсю и Тосы, дабы не допустить, чтобы победители обрушили свою месть и на его товарищей, которые тем временем изо всех сил стараются найти пути для политического посредничества и не допустить казни своего командира. Однако все их попытки терпят неудачу. Ненависть врагов и бывших соратников, переметнувшихся во враждебный стан, показана, может, и несколько нарочито, но это необходимо, чтобы оттенить добродетели героя. Все завершается нарастанием драматических сцен и казнью – отсечением головы командира в Итабаси, одном из трех мест свершения наказаний, существовавших в Эдо в период Токугавы. Дорама умалчивает о том, что после казни голову Кондо насадили на пику и выставляли на обозрение в разных районах города.

Не без некоторого напряжения можно вписать в ряды самоотверженных героев, с достоинством принимающих поражение, и Ёсинобу Токугаву, последнего сёгуна.

В 1998 году эту задачу попыталась решить тайга-дорама, снятая по роману, считающемуся наиболее достоверным произведением на данную тему: «Последний сёгун» (Saigo no shōgun), написанному Рётаро Сибой в 1967 году. В дораме не искажаются и не фальсифицируются исторические данные: они лишь переосмысляются, равно как достоинства и недостатки самого героя с чрезвычайно сложной биографией.

Так, автор книги исходит из того, что Ёсинобу, пятнадцатый сёгун из семьи Токугава, уже в первой половине жизни сумел, как мало кто иной, сконцентрировать на себе все надежды японского общества. Затем он сошел со сцены и, проведя несколько лет в положении сродни «домашнему аресту», превратился в богатого пенсионера, живущего словно бы инкогнито, не имеющего особенных амбиций и занятого только личными интересами и спасением того, что осталось от семейного имущества. Его выбор столь же разумен и понятен, сколь безрассудными в своем стремлении к самопожертвованию могут показаться Сайго или Кондо. Однако невольно возникает впечатление, что буря, через которую прошел Ёсинобу и которую он отчасти сам и спровоцировал, была для него чем-то вроде игры или досадной помехи на пути.

Возможно, ключевым моментом его биографии является именно этот переход от славы к безвестности, от первой половины жизни ко второй – та грань, которую столь трудно преступить любому самураю, особенно когда бремя власти заставляет сочетать честь и прагматизм. Сиба Рётаро и следующая его тексту тайга-дорама стремятся показать нам эти превратности судьбы сёгуна. И начинают они с попытки объяснить, почему в юности на Ёсинобу было возложено столько надежд. Все потому, – рассказывают нам, – что он был образован, умен, отважен и искусен во владении оружием. Но главное – он умел очаровывать и был крайне честолюбив. Вот как в разгар бакумацу, исполняя роль опекуна