Пустой. Книга 1 - Артемий Скабер

Савр помолчал. Потёр запястье.

— Если эта тварь решит двинуться…

— Не решит, — оборвал Харек. — Пока. Ей хватает того, что внизу. Но если корм кончится…

Он не договорил, и не нужно было.

Я стоял у стены и дышал ровно. В голове складывалось. Артефакт деревни, что не даёт зверям на пути возвышения подойти к деревне. Работает до определённого уровня.

Так вот в чём обвинили моих родителей, вот что они украли? Тарим купил новый артефакт, более слабый и… Спрятал его? Я ни разу не видел этот артефакт, значит, он где-то в его доме.

Зачем родителям красть защиту деревни? Зачем забирать единственное, что стоит между людьми и тварями из руин? Ответа не было. Но вопрос встал внутри и не собирался уходить.

Я отошёл от стены и пошёл к колодцу. Набрал воды. Пил долго, мелкими глотками, и с каждым глотком думал не о родителях и не об артефакте.

Думал о давлении.

Там, у провала, когда тварь встала целиком, зерно сжалось. Не просто дрогнуло, как бывало рядом с Виргом, а именно сжалось до точки, до горошины. Стало маленьким и жалким, будто хотело исчезнуть. И я ничего не мог с этим сделать. Не мог расправить его, не мог удержать форму. Оно текло, как вода, и принимало ту форму, которую ему навязывали снаружи.

Устойчивость. Третий кружок на чаше Вирга. Тот, что у меня еле теплился. Но сейчас, после того, как давление твари смяло моё зерно в комок. Кажется, я понял, как его развивать.

Устойчивость — это форма под давлением. Способность зерна сохранять себя, когда снаружи что-то давит, ломает, сжимает. У Вирга это давление случилось мгновение. Раз — и зерно «исчезло», провалилось, стало невидимым. Может, поэтому он и не обнаружил его. Слабость спасла мне жизнь. Вот только я по-прежнему очень хочу самостоятельно научиться так делать.

Я поставил ковш на край колодца. Вытер рот тыльной стороной ладони. Мысли потекли дальше. Плотность растёт от еды и работы. Чистота — от созерцания и энергии неба. А устойчивость? Она растёт оттого, что давит. От того, что пытается тебя смять. Чем сильнее давление, тем больше зерно учится держать форму.

Мне нужно давление. Не удары палкой Золтана и не голод, а давление на зерно. То самое, что шло от твари. То, от чего колени подгибаются, а кровь стучит в висках. Закрыл глаза и попытался вспомнить давление. Зерно дёрнулось, но не сжалось. Памяти тела мало. Нужен реальный стимул.

Повернулся и увидел Айну с матерью у их дома. Направился к ним. Марта сидела на пороге и перебирала сухие травы, раскладывая по кучкам. Пальцы двигались быстро, привычно, но взгляд был где-то не здесь. Она подняла голову, когда я проходил мимо. Наши глаза встретились. Марта кивнула, коротко, и тут же отвернулась. Пальцы на мгновение замерли над травами, потом продолжили.

Айна стояла у стены, держала корзину обеими руками. Смотрела мимо меня.

Площадь я увидел раньше, чем услышал. Люди стояли кучками, перешёптывались. Кто-то пришёл от амбара, кто-то с огородов, кто-то просто стоял и ждал, потому что новости в деревне расходятся быстрее, чем ноги.

Рун стоял у крыльца Тарима. Рядом Харек, уже с обмоткой на ноге, лицо злое и серое одновременно. Савр чуть в стороне, копьё воткнуто в землю. Дейра я не видел.

Тарим вышел на крыльцо.

Он двигался медленно. Не от старости и не от усталости, а так, как двигаются люди, которые хотят, чтобы на их смотрели. Рубаха застёгнута до горла, пояс затянут, руки вдоль тела. Рот сжат, морщины вокруг глаз глубже обычного. Он осмотрел площадь, как делал каждое утро.

— Охотники вернулись из дальних руин, — сказал Тарим. Голос ровный, громкий, поставленный. — Они нашли то, что убило четверых наших.

Шёпот прокатился и стих. Марта, которую я видел минуту назад у дома, теперь стояла на краю площади. Корзины не было, руки пустые, пальцы сцеплены на животе. Айна рядом, чуть позади.

— Скалих. Ткач из провалов, — сказал Тарим. Слово упало тяжело, как камень в колодец. Кто-то ахнул. Кто-то переступил с ноги на ногу. — Зверь на пути возвышения. Крупный. Может быть, уже в ростке.

Лицо Тарима окаменело.

— Четверо пошли в дальние руины, — продолжил Тарим. — Без приказа. Без разрешения. По собственной воле.

Он сделал паузу. Посмотрел на Марту, и та опустила глаза.

— Они пошли не ради деревни. Они пошли ради себя. Ради лишнего куска, ради доли побольше. Думали, что хитрее других. Что пройдут туда, куда никто не ходит, и вернутся героями.

Голос не поднимался.

— Они сдохли. Деревня стала слабее. Четыре охотника, четыре копья, четыре пары рук.

Ещё одна пауза. Длиннее. Тарим обвёл площадь взглядом.

— А зверь стал сильнее. Они его накормили. Своим мясом. Своим зерном. Каждый из них отдал этой твари то, что должен был отдать деревне. И теперь в дальних руинах сидит скалих, который сыт и растёт. А мы здесь. Без четверых, без мяса, без уверенности, что артефакт нас защитит.

Я стоял у стены и смотрел на лица. Сначала возник страх. У женщин, стариков, у тех, кто даже никогда не выходил за ворота. И тут же вспыхнула злость. Пока ещё глухая. Они ждали, кого назначат крайним и Тарим знал это.

— И виноват в этом не я, — закончил он.

Тишина простояла четыре пульсации. Потом Тарим поднял руку и показал на Марту.

— Ты. Сюда.

Марта не двинулась.

— И ты, — палец сместился. Женщина за Мартой, худая, с тёмными кругами под глазами. Жена одного из четверых. Рядом ещё одна, моложе, с ребёнком на руках. — И ты и последняя.

Четыре женщины. Вдовы. Тарим ждал, пока они выйдут на середину площади. Марта шагнула первой. Спина прямая, но подбородок опущен. Три другие следом, ближе друг к другу, будто расстояние между ними могло защитить.

— На колени.

Марта опустилась. Колени ударились об утоптанную землю, остальные следом. Ребёнок на руках у молодой заворочался, но не заплакал.

Площадь молчала. Кто-то отвёл взгляд, но большинство продолжало смотреть.

— Ваши мужья ушли и не вернулись, — Тарим говорил теперь тише. — За это теперь заплатит деревня. А вы должны нам.

Он выждал. Посмотрел на толпу, на лица. Убедился, что все слушают.

— С этого дня семьи