Занимательная история Древней Церкви. От гонений к триумфу - Владимир Соколов

В другой версии Константин сначала увидел на небе знамение огненного креста с надписью «сим побеждай», а затем во сне получил повеление сделать знамя в виде полотнища, укрепленного на кресте, с водруженной на нем монограммой ХР в золотом венке. Были и иные варианты этой истории: в небе появлялось блистающее воинство и т. д. Достоверно известно, что после победы Константин в знак благодарности воздвиг в Риме свою статую, державшую в руках перевернутый крест.

В любом случае император получил победу и жизнь благодаря знамению, полученному от Христа. Однако после этого Константин не только не утвердил христианство в своем государстве, но и сам не торопился становиться христианином. Он вел себя как осторожный и умный политик, рассчитывавший каждый шаг. Константин хотел привлечь на свою сторону христиан, а не уничтожить язычество; он укреплял и собирал свое государство, а не разделял. Население в большинстве симпатизировало христианам, но христиан в империи было слишком мало — не больше 10 процентов. Опираться на такое малочисленное меньшинство было слишком опрометчиво. Поэтому о победе Константина на триумфальной арке, воздвигнутой сенатом в честь победы над Максенцием, было туманно написано: «Константин освободил Рим по внушению божества», — без уточнения, какого именно. Языческие ораторы говорили, что победа была дарована ему «каким-то богом», а перевернутый крест в руке статуи мог сойти за меч. Больше того, хотя Константин явно благоволил христианству и крестил своих детей, он сохранил традиционный для императоров титул великого понтифика, то есть главного языческого жреца. В 321 году dies solis, как его называл Константин, то есть «день солнца», становится выходным днем — воскресеньем. Но под «солнцем» можно было подразумевать и Митру, и Аполлона.

Самым решительным шагом Константина в пользу христианства стал Миланский эдикт 313 года, принятый им вместе с соправителем Лицинием после победы над Максенцием. Миланский эдикт предоставил жителям империи свободу совести: каждый мог исповедать ту веру, какую хотел, включая христианство. До этого римляне были обязаны почитать Юпитера, даже если считали верховным божеством Изиду или Заратустру. Теперь все религии стали равны. Запрещались только совсем уж варварские культы в духе современного вуду — с кровавыми жертвоприношениями, сомнительными гаданиями и развратом. Христианство по этому эдикту только входило в число других разрешенных религий, ничем особенным не выделяясь. Правда, поскольку христиане сильно пострадали во время гонений, Константин компенсировал им ущерб, постановив вернуть их конфискованную собственность и восстановить разрушенные храмы. Кроме того, он освободил служителей церкви от общественных повинностей, даровав им те же привилегии, что языческим жрецам и предстоятелям синагог.

После Миланского эдикта ненадолго наступило время свободы совести, когда никого не принуждали быть ни христианином, ни язычником и каждый мог верить, во что хотел. Все знали, что Константин любит христиан, — и это склоняло к новой вере многих, желавших угодить императору, — но не меньше ценит и хороших подданных-язычников. Сам Константин продолжал вести полухристианскую, полуязыческую жизнь, в которой с точки зрения христианства были довольно темные стороны. Особенно мрачно выглядели его отношения в семье. Свою первую жену Минервину Константин оставил, чтобы жениться на красавице Фаусте. Но Фауста, подобно греческой Федре, влюбилась в своего пасынка Криспа, сына Константина от Минервины. Отвергнутая Криспом, она оклеветала его в злом умысле против отца. Поверив жене, император отстранил сына от власти, долго держал его в заключении и, наконец, убил. Через год, узнав правду, он приказал отвести жену в баню и заживо сварить в кипятке. Детали этой истории иногда рассказывали по-другому: например, что Фауста не влюбилась в Криспа, а интриговала против него в пользу собственных детей, что она не сварилась, а задохнулась от жара и т. п., но казни сына и жены императора не оспариваются никем.

Некоторые поступки Константина говорили скорей о языческом суеверии, чем о христианской вере. Например, из гвоздей, которыми Иисуса прибивали к кресту, он сделал себе забрало и шишак для шлема. Своих детей Константин воспитывал как христиан, но сам до последнего откладывал крещение. Даже Первый Вселенский собор он возглавлял, еще будучи язычником. Только перед самой смертью император был крещен Евсевием Никомедийским, епископом, принадлежавшим к секте ариан.

Вправление Константина началась арианская смута — первый из крупнейших церковных расколов, которые сотрясали христианство в течение последующих нескольких столетий. Разразившийся в Церкви богословский кризис имел много разных причин, в том числе и чисто политические. Примирение с властью сделало христианскую веру предметом особой заботы государства, которое часто проявляло ее очень неуклюже. Императорам хотелось видеть Церковь крепкой монолитной силой, цементирующей общество с помощью единства веры. Ради блага государства они начинали подавлять инакомыслие силой и насаждать догматы с помощью указов и репрессий. Этот императорский нажим придавал церковным спорам упорство и ожесточение политической борьбы.

Другая причина заключалась в том, что христианство пришло не на пустое место. Оно легло на почву древних культур, уже давно имевших собственные взгляды и философские теории, свои представления о мире, привычные способы мышления и излюбленные идеи, освященные традициями и подкрепленные национальными склонностями. Новое откровение о Богочеловеке по-разному преломлялось в этих гранях, поворачиваясь то одной, то другой своей стороной, смешиваясь с прежними учениями и пропитываясь духом прошлого.

В христианском мире издавна соперничали две главных богословских школы — александрийская в Египте и антиохийская в Сирии. Каждая из них смотрела на веру под своим углом. Склонных к мистицизму александрийцев больше волновала теория, чем история, поэтому они предпочитали иносказательное и аллегорическое толкование Писания. Страсть к аллегориям зародилась в Египте еще до христианства, перешла от Филона Александрийского и гностиков к Оригену и укрепилась в александрийской школе, оттуда захватила умы почти всех отцов Церкви. Следуя этой манере, александрийцы всегда старались видеть в тексте больше, чем там было написано. В Ветхом Завете они прозревали предвестие Нового. Если в тексте Ветхого Завета упоминалось, например, «слово», то в нем обязательно видели Бога-Слово из Евангелия от Иоанна. В философском плане александрийцы опирались на Платона с его отвлеченными идеями и опорой да духовные первоосновы.

Антиохийцы, наоборот, во главу угла ставили не теорию, а историю. Их интересовал точный и буквальный смысл сказанного. Они боялись вдаваться в слишком свободные аллегории, чтобы не приписать слову Божьему того, чего в нем не было.