Занимательная история Древней Церкви. От гонений к триумфу - Владимир Соколов

всей Церкви оставались такими же неясными, как и до него. Сам Афанасий Великий, участник и активный пропагандист решений Первого собора, позже употреблял слова «усиос» и «ипостась» как идентичные и взаимозаменяемые. В 362 году, то есть через тридцать лет после принятия Никейского символа, Афанасий присутствовал на Александрийском соборе, где все еще выясняли значение слов «усиос» и «ипостась». Одни заявляли, что Бог — единая сущность, и таких обвиняли в савеллианстве; другие — что Бог в трех ипостасях, и их обвиняли в арианстве. Решено было считать обе стороны православными, а поднявшуюся дискуссию — спором о словах, который отменялся рекомендацией ограничиться никейской верой как более «точной и лучшей». Таким образом, никейские отцы, употребив слово «единосущный», никак не прояснили, что понимается под «сущностью», и терминологические трудности продолжались дальше.

На Никейском соборе партия ариан была разгромлена, но эта победа была временной, потому что опиралась прежде всего не на силу убеждения, а на силу государства. В Никее православные победили благодаря авторитету императора, но тот же авторитет мог обратиться и против них. Именно так вскоре и произошло.

Константин, склонный к компромиссам и объединению Церкви ради единства всей империи, вскоре вернул из ссылки Ария, Евсевия Никомедийского и Феогния Никейского. Ариане воспрянули духом и развернули активные действия по компрометации и низвержению православной партии. В ход шли все средства, но прежде всего надо было опорочить православную веру в глазах императора. Каппадокийский ритор Астерий, ученик Лукиана, выпустил книгу, в которой остроумно высмеял экзегетические приемы никейцев и александрийцев. В 330 году, всего через пять лет после Никейского собора, православного Евстафия Антиохийского обвинили в савеллианстве, а заодно нравственной нечистоте и политической неблагонадежности; он был низложен и сослан. Императору особенно не понравилось, что Евстафий дурно отзывался о его матери Елене, дочери трактирщика, в прошлом которой антиохийский епископ нашел кое-какие дурные стороны. Узнав о низложении Евстафия, Константин с радостью написал антиохийским церквям, что они хорошо поступили, «стряхнув с себя эту грязь». Вслед за Евстафием были сосланы другие православные епископы — Асклин Газский и Евтропий Андрианопольский.

После этого ариане развернули кампанию против главного врага — Афанасия Великого. Объединившись с мелетианами, сторонниками еще одного сосланного епископа — Мелетия, они объявили, что Афанасий был избран на александрийскую кафедру слишком молодым, что противоречит правилам (епископам должно было быть не меньше тридцати). В 331 году всплыло дело о «льняных стихарях» — незаконном налоге, якобы установленном в Александрии Афанасием на облачения священников и церковную утварь. Когда и из этого ничего не вышло, Афанасия вместе с пресвитером Макарием обвинили в том, что они ворвались в мелетианский храм и разбили чашу со святой кровью. Вдобавок Афанасию приписали политическую измену — будто бы он послал ящик золота узурпатору Филумену, восставшему против императора. Афанасий был вызван к Константину, но в личной беседе сумел полностью оправдаться перед царем и удостоился от него имени «человека Божия».

Тирский собор

В 335 году, в связи с постройкой храма Господня в Иерусалиме и тридцатилетием царствования Константина, император сделал новую попытку объединить Церковь. Для этого он повелел епископам собраться в городе Тире и постараться помирить александрийскую Церковь, переживавшую целую серию расколов. Но как только Афанасий прибыл в Тир, на него посыпались новые обвинения: в нецеломудренной жизни, в преследовании мелетиан и даже в убийстве мелетианского епископа Арсения Нильского, у которого Афанасий якобы отрубил руку, чтобы использовать ее для колдовства. Арсений действительно за несколько лет до этого таинственно исчез, что породило слухи о его смерти. На суд Афанасий явился в сопровождении некоего человека, скрытого покрывалом; когда ему предъявили обвинение в убийстве, он снял покрывало, и все увидели под ним епископа Арсения, живого и невредимого. Указав на его руки, Афанасий с улыбкой спросил, где же третья рука, которую он отрубил. Оказалось, что все это время Арсений прятался у мелетиан, и Афанасию пришлось произвести почти детективные розыски, чтобы найти его и привести на суд. Мелетианам ничего не оставалось, как заявить, что они беспокоились за судьбу Арсения, который нигде не появлялся.

Дальше события на соборе развивались еще более бурно. Мелетиане снова обвинили Афанасия в том, что он опрокинул алтарь во время богослужения пресвитера Исхира и разбил потир — чашу с кровью Христовой. В ответ александрийцы заподозрили Евсевия Никомедийского в том, что тот отрекся от веры во время гонений Диоклетиана. Ариане и мелетиане пожаловались на сторонников Афанасия, что они оскорбляют отцов собора и устраивают беспорядки. Египтяне, в свою очередь, возмутились, что на соборе председательствуют не церковные, а светские лица, а именно — комит Флавий Диони, который явно благоволил арианам. Действительно, в комиссию по делу о потире вошли в основном враги Афанасия — в частности, Феогний Никейский, — поэтому результат расследования был предрешен заранее. Комиссия не обратила никакого внимания на путаницу в показаниях мелетиан: Исхир во время службы был то болен, то не болен, на богослужении почему-то присутствовали иудеи и язычники, и даже сама церковь, в которой якобы проводилась литургия, в реальности не существовала, поэтому пришлось построить ее задним числом. После краткого расследования комиссия объявила Афанасия виновным. Его отлучили от сана и приговорили к изгнанию из Александрии.

Но в это время Афанасий был уже в Константинополе: не дожидаясь окончания процесса, он сбежал из Тира, сев на попутную баржу с лесом. Прибыв в столицу, он добился приема у императора, который, выслушав его, постановил собрать всех епископов при своем дворе. К этому времени Константин уже вернул свою благосклонность Арию, возвратившемуся из ссылки и составившему новое изложение своего вероучения в форме, достаточно расплывчатой, чтобы удовлетворить императора.

Поэтому и отцы Тирского собора, подъехавшие тем временем в Иерусалим на открытие базилики Гроба Господня, приняли в общение Ария и посоветовали то же сделать и александрийской Церкви. Повинуясь повелению императора, арианские епископы явились в Константинополь на очную ставку с Афанасием и немедленно предъявили ему новое обвинение: будто в ответ на развязанные против него репрессии он угрожал остановить подвоз хлеба из Египта в Константинополь. Это обвинение было настолько страшным и настолько тяжелым, что даже тень его правдоподобия заставила смутиться Константина. Ариане затронули его больное место — страх оставить столицу без еды, который преследовал многих императоров, сознававших свою зависимость от египетской провинции и поэтому особенно болезненно относившихся к любым волнениям и неурядицам в Александрии. Испугавшись