Социальное дистанцирование. Национал-куколдизм как кровоизъявление - Олег Владимирович Кашин

Время. Совершенно недооцененный фактор. Путин у власти восемнадцать лет. Кому-то (немногим) он не понравился сразу, кому-то (остальным его критикам, их гораздо больше) он разонравился потом. Так или иначе, «плохой Путин» – это открытие, которое каждый из нынешних критиков власти сделал однажды – кто-то восемнадцать лет назад, кто-то десять, кто-то пять. Но открытие – это миг. Архимед сказал «Эврика» и пошел дальше. Представьте себе Архимеда, повторяющего «Эврика» непрерывно на протяжении многих лет, – это уже не «Эврика», а скорее «Абырвалг». Невозможно жить одним открытием бесконечно долго. Статическое противостояние ведет к деградации и сумасшествию. Если ставить рядом людей, из года в год проклинающих Путина, и людей, идущих с Путиным на компромисс, но потративших эти годы на новые спектакли, фильмы или спасение больных детей, – кто окажется симпатичнее? Время работает на власть. Время работает против критиков власти.

Что делать. Ущербность классического русского вопроса – в допущении, что все обязаны что-то делать сверх своих обычных личных занятий, как будто кто-то поставил дедлайн, к которому надо определиться, куда ты хочешь – в тюрьму или в доверенные лица Путина. Но в наших условиях даже эти две крайности смыкаются в одну – можно вспомнить опыт Эдуарда Лимонова, который, идя по самому жесткому пути неприятия путинской системы, в какой-то момент обнаружил себя активным ее сторонником. Что делать? Да просто плевать. Один старый народник-эсер, обсуждая в начале тридцатых с товарищами приемлемую модель поведения в условиях сталинизма, сформулировал ее так: «Не будем ни Личардами верными, бегущими у стремени хозяина, ни Дон Кихотами, воюющими с ветряными мельницами. Политическая борьба с коммунизмом бессмысленна и вредна, но ликующая осанна позорна и постыдна». В этой формуле нет ничего героического, но она и обращена к тем, кто не готов быть героем, и, кажется, совсем не устарела.

Сосуществование с репрессивной системой 

2 февраля 2018

Приговор Никите Белых даже с поправкой на все «а иначе и быть не могло» ошеломляет, и вопрос только один – как вообще жить дальше?

Почему-то считается, что это сложный вопрос, хотя ответ на него формулируется сам собой. Ну как жить? Как после убийства Немцова – да, случилось ужасное, но жизнь продолжается, а здесь ведь даже не убийство, здесь нет необратимости и можно даже что-то предпринять (Алексей Венедиктов уже обещает, что предпримет), и есть еще Мосгорсуд, и Верховный суд, а если нет, то будет амнистия – после инаугурации, или под Новый год, или в крайнем случае к 75-летию Победы, которое, в общем, не так уж и не скоро, надо только подождать, или помилование, если не амнистия. Все будет хорошо, а если будет плохо, то даже это не повод рвать на себе волосы, превращаться в демшизовых кликуш, не делать свою работу, не взаимодействовать с государством и к чему еще в таких случаях обычно призывают радикалы. Жизнь действительно продолжается, даже когда она приносит чудовищные новости.

У новостей есть фон; когда речь идет о человеческих страданиях, «фон» плохое слово, но тут уж как есть – это не первополосная сенсация, и следят за сюжетом немногие, тема узкоспециализированная, а персонажи незнаменитые. ФСБ громит антифа-движение – аресты по террористическим статьям в Петербурге и Пензе, фигуранты уголовного дела подробно рассказывают о пытках, которым их подвергают – вплоть до подвешивания вниз головой. Образ спецслужбистского микроавтобуса с тонированными стеклами, внутри которого избивают задержанного, – это что-то такое латиноамериканское, из романов про Гаити, ну или наше – фургоны «Мясо» из «В круге первом». Этот микроавтобус едет по улице, по которой ты ходишь каждый день, или можно сформулировать еще безжалостнее – по городской среде, которую ты обустраиваешь своими малыми делами. Ты обустраиваешь эту чертову среду именно для того, чтобы по ней ездил этот микроавтобус, и то, что ты стараешься об этом не думать и, главное, умеешь об этом не думать, тебя никак не оправдывает. Этот микроавтобус приехал не из тридцать седьмого года и не от папаши Дювалье. Он приобретен по той же системе госзакупок, с которой ты так или иначе знаком по своей работе или по работе своих друзей. Того оперативника, который прикладывал антифашиста Филинкова лицом о подлокотник в этом микроавтобусе, ты видел в театре, или на концерте, или на модной лекции, или просто в веселой уличной толпе во время праздников, и, может быть, ваши взгляды однажды встретились, ты ничего не заметил, а оперативник взвесил тебя на весах, которые у него внутри, и равнодушно, без сожалений, но и без радости рассудил, что тебе пока в микроавтобус рано, погуляй еще.

Может быть, это противоречие и есть источник самой отвратительной жути в такой ситуации. Оперативник ФСБ, практикующий пытки, – такой же благополучный житель российского мегаполиса, как и те, кто сидит в коворкингах и ходит в театры, а, скажем, антифашист Филинков – маргинал и социальный невидимка, живущий где-то в своем маргинальном измерении, которого ты не видишь. Но ключи от этого измерения – в кармане у оперативника, и в его власти посадить в тот микроавтобус не только антифа-маргинала, но и человека из коворкинга, и губернатора, и министра, и модного режиссера, кого угодно.

Зачем это нужно оперативнику или, давайте уж не будем демонизировать персонально его, зачем это нужно системе – у каждого репрессивного эпизода есть логичное политологическое объяснение. Режиссер попал в переплет аппаратных конфликтов вокруг Минкульта; губернатора подвело усиление «группы Школова»; министру Сечин принес колбасу; антифашиста хотят изолировать от греха на время выборов и футбольного чемпионата. Но когда разрозненные эпизоды приходится собирать в одну общую картину, она немедленно начинает разваливаться. Ни одна политическая проблема не стоит издержек, создаваемых уголовным делом, но уголовное дело почему-то всегда оказывается сильнее и выстреливает самым диким приговором.

Здесь уже нет места рационализму частных случаев, здесь что-то общее и рациональное в каком-то совсем другом смысле – репрессивная система, лишенная контроля, всегда в какой-то момент приступает к экспансии, которая только и может быть залогом существования системы; как говорится, чтобы стоять на месте, нужно бежать изо всех сил. Если не будет этих арестов, если система не будет работать, ее значение снизится, и завтра окажется, что и денег на нее тратится ненормально много, и эффективность не та, на какую хотелось бы рассчитывать, и чтобы этого не было – вот вам эффективность, вот вам авансовый отчет. Разоблачен коррупционер, вскрыта террористическая сеть, а впереди еще много всего интересного.

Сосуществование с этой