Социальное дистанцирование. Национал-куколдизм как кровоизъявление - Олег Владимирович Кашин

на то, что она будет ставить интересы общества выше своих собственных. Возможно, такой подход лишает романтиков возможности испытать тот эмоциональный подъем, который они переживали в декабре 2011 года или прошлой весной во время митингов с уточками, зато он может увести от того болота, в котором последовательно погрязают все антипутинские начинания последних восемнадцати лет. Избавление от застоя в этой сфере само по себе было бы невероятным прогрессом – может быть, именно к нему сейчас и стоит стремиться.

Уклонение от давления

25 апреля 2018

На протестных митингах весны 2018-го по привычке заводят классическую песню «Перемен», и это уже совсем странно – кому в России не хватает перемен, кто их сейчас ждет? Перемены происходят ежедневно, потребность в них удовлетворяется с опережением плана, новая жизнь не маячит вдали, а наступает, не считая ни дней, ни верст. Самым радикальным протестным требованием сейчас было бы наоборот – «никаких перемен», то есть ни блокировок Telegram, ни запрета импортных лекарств, не делайте ничего, оставьте хотя бы все как есть по состоянию на 25 апреля. Но стабильность и застой уже перешли в разряд недостижимого и невозможного, от перемен не укрыться, новая жизнь уже здесь.

Корректировка общественных отношений по инициативе сверху – экстремальная форма политического процесса, когда власть сознательно ставит общество в положение стороны противостояния, обоснованно подразумевая, что никакого сопротивления с его стороны она не встретит. Здесь уже не имеет значения, что именно будет делаться дальше; утечки о четырехпроцентном налоге с продаж встают в один ряд с новостями о блокировках интернета – в отсутствие механизмов общественного возражения любая реформа может быть обеспечена полицейскими или административными мерами, в ответ на которые недовольным только и останется, что пускать бумажные самолетики из окон.

Пять-шесть лет назад запретительные меры, аналогичные тому, что делается сейчас с тем же «телеграмом», сопровождались бы риторикой о «врагах России», но сейчас у власти нет надобности даже в этом. Путин не нуждается в оппозиции, потому что теперь он сам по факту международный несистемный оппозиционер, всемирный Навальный, тыкающий острой палкой в тех, кого он считает жабой на трубе, обличающий смотрящих в стол западных лидеров, грозящий несанкционированными акциями и с помощью своей «доброй машины правды» (от RT до пригожинских троллей) атакующий вражескую медийную повестку.

Российское общество в этой логике наделяется всеми чертами, которые пропаганда на протяжении последних лет находила в оппозиционерах – «не рефлексируйте, распространяйте», «хомячки» и так далее. То, что у нас принято называть внутренней политикой, оказывается просто не нужно. Теоретически оппозицию можно поискать внутри монолита власти, если иметь в виду, что настоящей оппозицией всегда будет недовольная часть номенклатуры, а не уличные активисты. Вот, наверное, Игорь Сечин – настоящий оппозиционер. Он был недоволен министром Улюкаевым, боролся с ним всеми доступными ему политическими способами (а какие способы доступны Сечину, в общем, известно) и в конце концов министр в тюрьме. Наверняка таких оппозиционеров вокруг Путина достаточно, но поскольку каждый из них так или иначе к самому Путину и привязан, Путин будет находиться вне этой политической борьбы – министры и генералы будут время от времени поедать друг друга, но борьба вокруг Путина не сможет стать борьбой с Путиным.

Такие описания существующей системы выглядят как пародия, но еще большим издевательством было бы смотреть на российскую политику «довоенными» глазами, описывая ее в принятых десять-пятнадцать лет назад терминах. В России нет публичного политического субъекта, который можно было бы назвать оппозицией, в России нет политических сил, которые можно было бы назвать левыми или правыми, либералами или консерваторами. Новое путинское шестилетие, которое формально начнется в день его инаугурации, а на самом деле, наверное, уже началось (скорее всего – в день послания «про ракеты», 1 марта), требует прежде всего ревизии всех сложившихся представлений о российской политике, о том, кто в ней есть, кто кого представляет и кто чего хочет. Модель начала десятых, когда недовольная часть общества ходила митинговать, не покидая зоны комфорта, давно исчерпана, а новую только предстоит изобрести, и поскольку все изобретатели так или иначе известны поименно и уже успели продемонстрировать свой потолок, разумнее исходить из того, что начинающееся шестилетие так и пройдет в режиме невозможности возражений, и единственным доступным обществу способом протеста станет уклонение от давления – вот буквально как сейчас, когда граждане, недовольные блокировками, ставят себе VPN.

При этом давно исчерпана и опробованная властью после 2012-го и особенно после 2014 года модель постоянной невротизации общества, когда один за другим шли создаваемые и поощряемые сверху общественные конфликты на всевозможные темы от религии и «традиционных ценностей» до Крыма и Донбасса. Этой весной чиновники в регионах (Кемерово и Подмосковье) вдруг научились выходить к толпе митингующих и извиняться – выглядит это не менее дико, чем привычное поведение власти, но, по крайней мере, бросается в глаза, что люди как-то экспериментируют и тоже что-то ищут, то есть понимают свою уязвимость в экстремальных ситуациях. Поиск модели поведения для власти, чтобы общественная реакция на ее неудачи как-то отличалась от самого очевидного «будьте вы прокляты» – сейчас это объективно одна из потребностей власти, в которой уже сменилось поколение чиновников, никогда не знавших обратной связи, то есть, наверное, Александр Жаров 2024 года, запрещая, допустим, очередной поисковик или шрифт, будет делать это несопоставимо элегантнее, чем делает это сейчас с Telegram.

Одним – учиться уклоняться, другим – учиться быть убедительнее; наверное, сейчас так можно сформулировать задачи, стоящие перед обществом и властью. В обоих случаях это вопрос стиля, а не изменения отношений, то есть изменятся все, и все останутся при своем.

Угроза, которую ждали

7 ноября 2018

Через одну точку можно провести бесконечное количество прямых. Через две – только одну прямую. Через три – тоже одну, но только если очень повезет.

Первая точка – взрыв в Архангельске. Парень пришел в местный офис ФСБ и взорвался у входа, погиб. Даже не пытался утащить за собой на тот свет кого-то, кроме себя, и это заставляет спорить о тонкой грани между терактом и самоубийством, то есть когда человек взрывает бомбу, это, очевидно, теракт, но тогда почему не принято считать терактом самосожжение, неужели так важен способ, которым человек расстается с жизнью, чтобы что-то доказать? Но тут сам бомбист в предсмертной записке (в публичном телеграм-чате) за четыре минуты до смерти назвал свой