Социальное дистанцирование. Национал-куколдизм как кровоизъявление - Олег Владимирович Кашин

которого никто и не ждет, что он будет академиком Лихачевым; Лихачев, между прочим – знаковая фигура эпохи именно в том смысле, что вот есть какой-то рафинированный дедушка, в чьей порядочности никто потому и не сомневается, что дедушка не занимается политикой, а только символизирует что-то.

По-настоящему запрос на этическую альтернативу оформился в нашем обществе лет на десять позже, чем затрещала советская система, да так оформился, что общество взвыло, и понятно, чему оно искало альтернативу – к концу девяностых моральный облик власти уже сложился, и хотя он в значительной мере мифологизирован (у реальных Гайдара или Чубайса вы не найдете цитат про тех, кто не впишется в рынок и умрет – но выдуманные цитаты не станут частью народного мифа без соответствующего опыта), народный запрос на жизнь без вот этого всего про невидимую руку рынка был едва ли не более мощным, чем усталость от коммунистов в конце восьмидесятых.

Феномен этической альтернативы и ее превращение в политический фактор – вообще-то это аномалия, свойство слома эпох, при жизни одного поколения такое случается в лучшем случае однажды. Нашим аналогом восточноевропейского 1989-го оказался 1999-й. Этическую альтернативу принес Путин, и, видимо, это самое ужасное – он и есть наш Гавел, другой уже не придет.

Мы и новая моральная конфигурация

31 июля 2020

Сначала надо определиться с терминами и местоимениями. Для них мы все – оппозиция. Вообще все и без какой-то понятной и бесспорной для нас внутренней классификации. Я, главный редактор журнала «Кашин», редко позволяю себе говорить «мы», но здесь тот случай, когда это «мы» уместно. Мы – это буквально мы, то есть я, вы и много кто еще.

Навальный и навальнисты – это мы.

Дмитрий (впрочем, и папа его Геннадий) Гудков – мы.

Максим Кац – мы. Илья Варламов – тоже мы.

Ксения Собчак – мы. Константин Богомолов и Максим Виторган – одинаково мы. Илья Яшин тоже мы, но это и так понятно.

«Эхо Москвы» – мы поголовно, включая Алексея Венедиктова и условного Алексея Нарышкина и прочих внутриэховских диссидентов-ватников – мы.

«Дождь» – тоже мы, конечно.

«Медуза» – тоже мы и тоже поголовно, от Колпакова до Голунова.

Юрий Дудь – оооо, Дудь это мы. И Пивоваров мы, и Парфенов. И комик Гудков тоже мы.

«Форум свободной России» – мы. Каспаров о нас давно забыл, но он тоже мы. Все, кто работает у Ходорковского и с Ходорковским – мы. Заодно мы – Чичваркин.

Мы – это Юрий Дмитриев, Подрабинек, Шендерович, Ольга Романова, Михаил Ефремов, Дмитрий Быков и прочие.

И, повторю, я – это тоже мы, хоть вы меня и не любите.

Еще мы – это феминистская и вообще левая молодежь, девушки с менструальными чашами и небритыми подмышками, всякие анархисты-антифашисты, экологи, геи, веганы и куколды.

Как мы друг к другу относимся и чем друг от друга отличаемся, их не интересует. Мы у них проходим по одному общему списку. Мы все для них – оппозиция, именно такое название вне зависимости от того, занимаемся мы политикой или нет.

Когда Венедиктов помогает Памфиловой с поправками, они испытывают удовлетворение соучастием оппозиции. Когда они берут на работу Марию Баронову или Антона Красовского, они радуются, что им удалось переманить одного из нас. Более того, даже в переманенном состоянии Баронова, Венедиктов или Красовский нами быть не перестают, они для них навсегда мы, и когда, скажем, Красовский говорит, что выбирая между нами и Путиным, он выбирает Путина, они смотрят на это и думают, что даже некоторые из нас понимают, насколько мы омерзительны.

Мы действительно омерзительны. Это правда, это медицинский факт.

Один из нас, как вы помните, недавно пьяным сел за руль и убил человека. Когда-то уже довольно давно еще один из нас убил и расчленил жену, а потом делал вид, что ее ищет. Но тогда это был нетипичный случай, сейчас такое сплошь и рядом.

О наших оргиях ходят легенды. Один из нас в Париже домогался до писательницы, которая подарила ему свой двухтомник. Один из нас фотографировал голую падчерицу, а некоторые другие мы обвиняли его в педофилии, но это тоже не в нашу пользу, потому что и за своих мы стоять тоже не умеем.

Один из нас изнасиловал девушку и потом назвал ее шлюхой, а еще один из нас, будучи геем, засовывал одному из нас руку под кофту, а еще один из нас сидел на подоконнике и мастурбировал. Да что на подоконнике – некоторые из нас убили парня и девушку в рязанских болотах, а другие, тоже мы, написали об этом в прессе, чем испортили самую важную общественную кампанию, потому что правды мы, как можно догадаться, тоже боимся.

Но нам при этом кажется, что мы за правду. О своих травмах мы говорим вслух. Один из нас даже написал в полицию и в фейсбук заявление на собственную мать по квартирному вопросу, а она, в свою очередь, выложила скрины сообщений сына, где он ругает ее матом. От нее еще муж ушел к кому-то из нас, а у мужа дедушка, заслуженный чекист, убивал Троцкого и оставил недвижимость. Иногда кажется, что у нас у всех был такой дедушка, который оставил недвижимость. Наверное, это тоже важно.

В общем, нет на свете людей аморальнее и лицемернее нас.

О нас говорят, что мы хотим прийти к власти и построить прекрасную Россию будущего. Тут можно согласиться – по крайней мере, многие из нас хоть раз в жизни об этом думали, но рано или поздно понимали, что ничего не выйдет и, если они не успевали нас переманить, мы дрейфовали из политики в тихое гражданское сопротивление, мы говорили – важно быть не политической альтернативой, а этической. До этого лета такое действовало на многих. Сломалось – сейчас.

Как будто карантин пометил наш список ржавчиной. Этот насильник, этот педофил, этот убийца, этот онанист на подоконнике, этот обманщик, этот шпион. Но кроме того – есть еще партсобрание, есть секта, есть вообще опасные сумасшедшие. Это мы видим друг между другом разницу. Они видят, что среди нас нормальных нет. Этим летом, да даже начиная с весны, вскрылось такое количество наших постыдных тайн, что давние разговоры об этической альтернативе, если бы мы завели их вновь, зазвучали бы очень неприятно для нас – если вот такие мы этическая альтернатива, значит они – этическая норма, если не сказать идеал.