Социальное дистанцирование. Национал-куколдизм как кровоизъявление - Олег Владимирович Кашин

а на замусоривание, то есть обществу навязывается не тоталитарная истина, как в нацистской Германии, Советском Союзе или нынешних США, а бесконечная россыпь истин, которые в сумме служат доказательством отсутствия истины вообще – наверное, это лишает общество идеалов, зато декриминализует и легализует в его глазах любую ложь, делая систему неуязвимой и с этой точки зрения – кто пробовал ловить систему на лжи, тот понимает, о чем речь. Система очень устойчива, очень жизнеспособна, и жизней у нее, как у кошки, и хвостов, как у ящерицы.

Государство – где оно здесь вообще? Набор самых формальных и не вполне дееспособных институтов, лишенных какого-либо общественного авторитета и влияния. Сильное государство – пусть авторитарное, пусть неправовое, – все равно бы было ограничителем для системы, держало бы ее в рамках, и вопрос – кто сказал, что оно нужно системе? Кто сказал, что ей нужен хотя бы один полноценный институт, хотя бы, как в старой Латинской Америке, офицерский корпус, автономное сообщество, объединенное идеалами и принципами и готовое одернуть кого-нибудь, кто этим принципам вредит – нет, этой системе не нужно даже офицерство, именно поэтому вместо него спецслужбистское сообщество мелких феодалов, дальше полиция, отчасти играющая ту же роль, что криминальные группировки девяностых, и на самом дне – пролетарская армия, эксплуатируемая в интересах прежде всего системы. Попробуйте изучить весь корпус политологических текстов последних двадцати лет – там наверняка будет много глупостей, но ни один даже самый романтический политолог или оппозиционер ни разу за эти годы не грозил Кремлю военным переворотом (и стоит вспомнить, как самых прославленных генералов второй Чечни еще до окончания войны расставили по кормлениям – Шаманова туда, Казанцева сюда, и через пару лет вся боевая слава и сопутствовавшая ей стихийная легитимность конвертировались в какие-то рейдерские захваты мясокомбинатов и прочую грязь; посмотрим, что станет с героями Сирии).

Парламент, суды, медиа, академическое сообщество, даже церковь – наверное, даже если бы какая-нибудь одна из этих сущностей в нулевые и десятые вернулась хотя бы к позднесоветскому состоянию, это был бы источник головной боли для системы. Но система со всем справилась – где подкупом, где силой, где еще как-то, и в каждом случае на выходе – неинтересная какая-то пародия, исполняемая людьми, на каждого из которых есть не то что управа, а натуральное ярмо с гремушками.

Девяностые научили нас жить без государства. Нас – всех, во главе с Владимиром Путиным. Его система государством управляет, но сама к нему не привязана, они существуют отдельно друг от друга. Государство ведет себя так, что его невозможно уважать – да, разумеется; кто вам сказал, что Путин его уважает?

С такого ничтожества, как оно, и спрос невелик. Место государства – именно там, во внуковском аэропорту, набитом омоновцами и «фанатами Бузовой», и у окошка паспортного контроля, и в ссылках ФСИН на журнал «Ланцет», и в химкинском ОВД, и в загадочном метании авиадиспетчеров. Оно – вот такое, нелепое, неумное, нечестное, каждый раз с трудом выдерживающее противостояние с какими-то сотнями идеалистов, верящих в свою правду, смелость и благородство, и еще – верящих в это государство, которое, откровенно говоря, не стоит тех сильных эмоций, которые они на него расходуют, и само ни во что не верит. Гражданское общество вышло навстречу гражданской авиации, а там зачем-то полиция – с одной стороны абсурд, с другой – всегда ведь так живем. Это противостояние может быть бесконечным, оно может затухать, может вспыхивать, как сейчас, и открытым остается вопрос, влияет ли это противостояние на систему вообще. Будем считать, что влияет, но кто и как это докажет?

Другая Россия. Очертания будущего

12 февраля 2021

– Стафайтесь! – трогательный акцент полицейского мегафона под окном.

– Что, Любаша, сдаемся? – толстяк лет сорока в желтых шортах отошел от занавески. Усталая женщина того же возраста откинулась на спинку кресла:

– Да, Жора, скажи им, что мы все.

Европейский край, населенный преимущественно этническими русскими. Средневековый замок, обстроенный с трех сторон советскими пятиэтажками и, с восточной стороны, чтобы было видно с российского берега, большим новым торговым центром. Под окном сверкает полицейская мигалка:

– Стафайтесь!

Выходят с поднятыми руками. Квартиру в пятиэтажке потом обнюхает полицейская собака – ни оружия, ни взрывчатки, ни наркотиков, ничего, – а инспектор КаПо (Kaitsepolitseiamet, полиция безопасности, местное КГБ), женщина за пятьдесят с короткой стрижкой и в очках, на первом допросе уже безо всякого акцента спросит:

– Любовь Эдуардовна, зачем? – и Любовь Эдуардовна не найдется с ответом не потому, что она что-то скрывает, а потому, что она сама не знает – зачем.

И когда Рийгикогу, парламент, станет обсуждать экстрадицию, и арестованных приведут на слушания – уж по ту сторону границы замрут взволнованно, и «Дождь» по договоренности с местным телевидением устроит трансляцию, но ничего сенсационного не будет.

– Вы чего хотели? – спросит через переводчика председатель комиссии. Та же усталая блондинка ответит:

– Прекрасная Россия будущего… Сначала тут, потом везде, – и заплачет и станет жаловаться на пытки. Их выдадут России, конечно. Лай фсиновских овчарок на перроне, этап, суд по мере пресечения прямо там, в мордовском городке с какими-то идиотским названием, клетка и писатель Быков в зале суда, специально приехал из Москвы, поседевший, похудевший, но такой же, каким его помним мы, люди 2021 года.

Он потом напишет стихи и еще в радиопередаче «Один» подробно расскажет о своих впечатлениях, но до главного не додумается, или додумается, но побоится сказать. Он ведь уже переживал такое двадцать с чем-то лет назад, в Саратове, но теперь он гонит от себя прочь все совпадения – нет, это другой суд, другая река, другой шашлык на берегу. Он не хочет сознаваться, что он уже видел это.

А зря. Ведь это могло бы быть разгадкой, потому что, когда та иностранная следовательница спрашивала, ей можно было бы ответить, что да, я не знаю, что занесло нас в этот городок с пятиэтажками и замком, но мы не могли не оказаться здесь, потому что… Вы записываете?

Ему тогда не было и пятидесяти. Харьковский неформал, московский подпольный поэт, уехал когда-то в Америку, потом во Францию, имел вроде бы успех – первая опубликованная подборка стихов с напечатанным напутствием Бродского, добродушное упоминание у Довлатова, скандальная повесть, переведенная на все языки. Но когда его товарищи по эмиграции взялись воспевать «нашего великого президента» (Рейгана), а потом потянулись назад в совок,